Птицелов

Глава девятнадцатая Мелочь и боги

Цветы Тиа предпочитала скромные. Незатейливые. Нежные. Луговые. Не яркие. Букеты, которые она обычно ставила в зале «Пчёлки и Пёрышка» казались там полностью уместными, становясь частью заведения, его сердцем, раскрываясь неожиданным уютом и гостеприимством.

Так что сегодня я был удивлен, когда она пришла с охапкой ярко-красных аденских роз, благоухающих на всю округу. Выглядела управляющая немного рассерженно, так что я сказал Ретару, который подвинул ко мне чашку с кофе:

— Что происходит?

Он философски ответил, подумав секунду:

— Возможно, мою жену подменили.

— Это хорошо или плохо?

Альбинос поразмыслил ещё мгновение:

— Предпочитаю знакомый образ, а не нечто новое. Я тогда запутаюсь, риттер.

Тиа подошла к нам, положила букет цветов на стойку:

— Этот новый продавец в магазине Ришта сущий филин, — проворчала она. — Улыбается и заговаривает зубы.

— Он тебя обижал? — Ретар взял цветы, достал с нижней полки свой широкий мясницкий топорик, собираясь подрезать стебли. В вопросе не было ни капли гнева. Всем нам понятно, что бармен не считает, будто Тиа хоть кто-то здесь осмелится обидеть. Даже подумает об этом. — Хочешь, я его выкину с нашей улицы?

— Ришт, когда вернётся, будет удивлён, где его работник. Этот парень опасен — я не успела опомниться, как купила у него то, что не предполагала. И вот я уже с розами. Скажи, я похожа на ту, что любит розы?!

— Конечно же, нет.

— И что с ними делать?

Ретар придирчиво изучил букет на вытянутой руке:

— По-моему они красивые. Пусть стоят, раз уж купила.

— Только подальше от моей кухни, — приняла она тяжёлое решение и посмотрела на меня. — Добрый день, риттер.

— Здравствуй, — я сделал осторожный глоток. — Спасибо, что вчера пришла на кладбище.

Она чуть свела брови, затем её лицо разгладилось, словно она приняла решение:

— Любимый. Будь добр, мне…

Ретар кинул в высокий стакан три кубика льда, затем налил туда чёрного чая, настоянного на лимоне, мяте, бадьяне и мускатном орехе.

— Девочке требовалась поддержка. Иногда достаточно быть рядом, чтобы горе другого стало капельку меньше. А чем больше людей вокруг, тем меньше горе, если его по чуть-чуть возьмёт себе каждый.

— Я ценю, что ты для неё делаешь.

Она сделала большой глоток, словно собираясь с мыслями:

— Вчера я сказала ей, что смерть это лишь начало. Иногда после смерти — есть продолжение. Что-то новое.

Я подумал о себе и древе, отметив, что Тиа даже не подозревает, насколько права.

— Ты веришь в это?

— Я знаю это, риттер, — веско ответила мне аденка. — Порой людям дают шансы силы, которые мы называем богами.

Я вздохнул:

— Наверное очень определённым людям.

Она сверкнула глазами, мне показалось, что гася раздражение, и произнесла очень веско:

— Конечно, риттер. Боги не могут дарить каждому бессмертие, брать за руку и вытаскивать из всех передряг. Большинство людей уходят навсегда. Но девочке не обязательно говорить об этом.

— Девочка достаточно умна, чтобы понимать очевидные вещи.

Вздох. Глоток ароматного чая:

— Клянусь ветром, вы правы. Но порой, в такие тяжёлые времена, когда боль утраты сильна, даже умные девочки предпочитают позволить обмануть себя. Пусть на время. Вы никогда не думали об этом, риттер?

Я, и правда, не думал.

— Спасибо.

Она знала, за что я её благодарю, и кивнула с достоинством королевы.

— Она слишком мала, вы же понимаете это, риттер? Мала ходить в Ил, мала видеть смерти вокруг себя. Вы, пускай того и не желая, разрушите её.

Я хмыкнул:

— Найди для меня решение. Время убегает, она взрослеет и ей придётся быть готовой к смертям вокруг себя. К Илу. К потерям. Ко взрослой жизни. Я хочу сделать хоть что-то для неё, если меня не станет. Чтобы она могла летать, а не упасть и не разбиться о камни.

Аденка печально цокнула языком, допила свой чай, покрутила стаканом, так, что лёд постучал о стенки.

— Вы, риттер, даже не понимаете, какое сокровище в ваших руках. Не оцениваете то, что может вырасти из этой прекрасной девочки. Не разрушайте её мир. Не ломайте его. Дайте ей расти и быть той, кем она хочет быть. Идти шаг за шагом к своим годам, не прыгая через них. Вы готовите её к трудностям, но ко всем бедам нашего мира нельзя никого подготовить. Можно только заставить споткнуться и бояться шагать дальше. Сейчас важное время и вам надо быть рядом с ней.…Она очень напоминает меня в молодости.

— Да?

— Я тоже была восторженна, ранима, полна надежд и любви, риттер. Обстоятельства и люди вокруг разбили многое из прекрасного, что было во мне. Пробудили зверя. Он есть в каждом из нас, полагаю, вы понимаете, о чём я.

Пришлось кивнуть. Прекрасно понимаю.

— Я стала калекой, риттер. Злобным существом, на глаза которого надели шоры. Казалось, это длилось вечно, мои раны причиняли мне боль, делали ещё более опасной, ещё дальше от… выздоровления.

— Что помогло тебе?

Она усмехнулась:

— Один деревенский дурачок. Он стал тем камешком, что, покатившись с горы, устроил настоящий обвал моей чёрной реальности. Ну и добрые люди вокруг, хотя я не ждала от них доброты. Чужая любовь. Вера в то, что она существует. Многие вещи лечили меня риттер. Но зверь — он никуда не делся. Живёт в клетке, которую я создала у себя в сердце, и порой мне требуется много сил, чтобы не выпускать его. Не становиться собой из прошлого, когда ярость плавит прутья. Не дайте девочке пасть во тьму, как это случилось со мной когда-то. Мало не покажется никому. У Элфи гораздо больше шансов вырасти в свете, чем было у меня. Ведь у неё есть вы. И даже ваша колдунья.

— И ты.

— И я, — соглашаясь, кивнула Тиа, посмотрела на букет из роз, который Ретар поставил в вазу. — Сохраните в девочке солнце. Хорошего дня, риттер.

Я провёл рукой по стволу древа, приветствуя его. Если не считать чёрной копоти на коре, оно пережило атаку без последствий. Под ногами хрустело стекло, с того момента не нашлось времени здесь убраться. За древом, в самом углу оранжереи располагалась небольшая кованая лестница, тремя секциями поднимающаяся к люку в стеклянной крыше и прямоугольной стальной площадке на ней.

Во второй день первого месяца осени погода стояла столь же пасмурная, как и всю прошлую неделю, но было очень тепло и ветер, живущий среди крыш, шпилей, коньков, печных и водосточных труб, флюгеров, карнизов, черепицы и враньих горгулий, стал похож на сонного приятеля, желавшего лишь чтобы его не тревожили и дали выспаться после нескольких дней кутежа.

Элфи сидела на расстеленном пледе, с распущенными волосами, обхватив колени. Смотрела на каменную громаду Вранополья, на чёрный собор Рут и алые поля крыш, волнами районов катящиеся от Совиной Башни в разные стороны. Квадратная громада Зеркала, висящего в небе, часть которого была скрыта в облаках, отражала фрагмент Шварцкрайе, вопреки всем законам отказываясь падать на землю, даже спустя пять веков.

Я сел рядом с ней, ничего не говоря, и она положила голову мне на плечо, вздохнув:

— Мне не хватает его. Всех этих мелочей: вечного клавесина, запаха чернил и креплёного вина, его лекций и уроков, даже храпа. Он был хорошим, тихим, старым человеком и никому никогда не вредил. Ни разу не злился на меня, когда я что-то не понимала, всегда был терпелив. Добр.

Она тихо заплакала, в первый раз после смерти Амбруаза, и я подумал, что Элфи не плакала ни когда исчез Рейн, а после стало понятно, что он больше не вернется, ни когда погибла Оделия.

— Почему так, Раус? Почему люди настолько хрупки и почему всё так несправедливо? Тогда ты… мне пришлось собственными руками сделать это с тобой, теперь Амбруаз… Его и твоя кровь словно всё ещё на мне. Словно я не могу её отмыть! Два близких мне человека и такое безумие. А если бы древо не стало тебя возвращать?! Что бы я делала тогда?! Как бы корила себя, что убила тебя?!

— На тебе нет никакой вины ни за тот, ни за этот случай. Тогда ты меня спасла, избавила от мучений, ибо мой конец был мучителен. Прости, что мы так и не поговорили об этом, и я даже не могу представить, как тебе было тяжело это сделать, а после бояться, вернёт ли меня древо. Я никому такого не пожелаю. И очень тобой горжусь. За твою силу, решительность и смелость. Ты справилась так, как не справились бы многие взрослые.

— В умении убить другого, не должно быть повода для гордости, — тыльной стороной запястья она вытерла щёки. Шмыгнула носом. — Разве я не права?

— Права. Но в милосердии, которое ты мне оказала, в том доверии, что есть между нами… Я рад, что ты часть моей семьи, что мы вместе и что ты всё ещё рядом.

— Я тоже, — прошептала Элфи, и я услышал в её голосе благодарность и маленькую, пусть пока ещё неуверенную капельку надежды на то, что всё будет хорошо. — Спасибо, а то я совсем потерялась. Для этого и нужна семья, да? Чтобы не утонуть в беде?

— Вне всякого сомнения, — я приобнял её за плечи.

— Ида уехала, — в голосе Элфи была печаль. — Я начала привыкать к ней.

— Всего на два дня. Приходится делиться с Школой Ветвей.

— Мне кажется она влюблена в тебя, точно певчая пташка. А ты?

Довольно неожиданно, я даже бровь заломил:

— «Певчая пташка»? В таких выражениях вроде используют что-то про кошку?

— Не знакома ни с одной кошкой, а вот птички здесь повсюду, — её губы тронула первая улыбка. — Но ты не ответил.

— Мне хорошо рядом с ней.

— Я рада. Для двоих этот дом слишком пуст. Если в будущем ты или я застрянем в Иле, одному будет совсем тоскливо. Третий тут совсем не лишний. Придётся смириться, что я стану делиться с ней моей библиотекой.

И мы продолжили смотреть на великий, древний город, хранящий тысячи тайн, большинство из которых я совсем не желал знать.

Ворон приземлился на соседнюю крышу, посмотрел на нас, каркнул и, не дождавшись ответа, распахнув крылья, улетел.

— Следовало убить Личинку, — с горечью произнёс я. — Сразу, после того, как она показала мне ботаника. Уже тогда было понятно, что ничего хорошего от неё не будет. Я слишком расслабился и она нашла брешь. Ведь мог прислушаться к Амбруазу, но не придал значения его словам.

Элфи вздохнула:

— Очевидно всё становится только после случившегося, Раус. То, что он говорил о капающей воде.

— Да. Где-то протекала крыша. Вода от дождей копилась, а потом начались сильные ливни, проникла в логово Личинки, именно в то время, когда я к ней днями не заходил и не проверял. Растворила соль, первую линию защиты, дав ей возможность действовать.…Так всегда случается. Незначительная капля приводит к чему-то большему.

Моя воспитанница печально кивнула:

— Она выбрала самого слабого — старика. И смогла смутить его разум. Он жаловался мне в последние дни, что его кто-то зовет и пенял на старость. А я, бесчувственное чудовище, предложила ему поменьше интересоваться вином.

— И в итоге он, подчиняясь её воле, снял с двери все люпины. А замок всегда был препятствием лишь для любопытных чужаков, но не для Личинки.

— Странно, что крыша внезапно испортилась, — сказала Элфи. — Именно сейчас. Мог ли кто-то с этим постараться?

— Ты права. Дыру в крыше сделать не так уж и сложно.

— Но кому надо выпускать Личинку?

— Хороший вопрос, Элфи.

Моя воспитанница тревожно повела плечами, словно ощущая несуществующий холод:

— Тогда нам следует перечислить всех, кто знал о Личинке, — она стала загибать изящные пальцы, считая. — Я, ты, Амбруаз, Фрок, Ида.…Тигги.

— Верно. Она была в нашем доме.

— Значит… — красивые брови нахмурились, и я был рад, что Элфи на какое-то время забыла о горе, сосредоточившись на том, что так любила — решать головоломки. — Видела древо. А может даже и Личинку. Но я не понимаю, какова цель вьитини? Вредить тебе? Без причины.

— Если мы не видим причину, это не означает, что её нет, — наставительно сказал я. — Особенно когда общаешься с существами из Ила, да ещё и не полностью в своём уме, вроде Тигги.

Девушка вздохнула:

— Что мы упускаем? Что я упускаю, Раус? Вижу в твоих глазах, есть ещё кто-то…

— Есть, — согласился я. — Осенний Костёр. Раз я ношу метку от неё, значит, я получил этот знак, когда Личинка устроила мне путешествие по чужой памяти, прямо в объятья Ваэлинт. Уверен, Светозарная вполне представляет, что произошло, и кто был причиной этого путешествия.

— Точно! — её глаза загорелись. — Ну, конечно же! Её план до сих пор работает, солнцесветы постепенно гибнут, а, значит, ты всё ещё можешь помешать ей, если найдётся нечто, достаточно соблазнительное для Личинки, чтобы та показала, что замышляет Осенний Костёр! Поэтому от нашей пленницы и стоило избавиться, выпустить её, а там как совы решат — или сбежит или её убьют.

— Или она нас…

— Почти получилось. Я опять испугалась, как в тот раз, когда те люди пришли вместе с Плаксой. Увидела себя, эту лапу… когти. Даже не смогла убежать.

— И я ничего не смог сделать, не забывай об этом. Ни спасти Амбруаза, ни остановить её, когда она бросилась на тебя.

— Если бы не Ида… Хорошо, что она с нами, правда?

— Правда, — искренне ответил я.

— И где теперь Личинка?

— Несколько дней прошло. Она существо Ила. Очень надеюсь, что уже где-то там и мы её никогда не увидим.

Тим Клеве был той иголкой, которую невозможно спрятать в стоге сена. Журавлём среди стаи скворцов. Крокодилом в курятнике. Взгляд сразу врезался в его каменное лицо, ибо оно было совершенно лишним и чужеродным в зале «Пчёлки и Пёрышка». Ретар как раз принёс Голове чая, когда я спустился.

— Здравствуй, Раус, — глаза за очками были холодны, впрочем, как и всегда. — Я с неофициальным визитом.

— Приятно слышать. Поднимешься в гости?

— Возможно, в следующий раз. Выпью чая и пойду.

— Как знаешь. Готов внимательно слушать. Ретар, пожалуйста, как всегда.

— Конечно, риттер, — ответил альбинос.

Тим дождался пока мне принесут кофе, разглядывая Тиа, на несколько мгновений появившуюся в зале.

— Слышал, в твоём доме случились неприятности. Внезапная смерть старика.

— Увы.

— Печально, — это слово он произнёс так, словно складывал один плюс один. — Но я встревожен.

— Волноваться не о чем.

— Раз ты так говоришь, — и больше он эту тему не стал поднимать. — Капитан просил тебе помочь. Ты искал определённый цветок, он в реестре.

Я осторожно спросил:

— В реестре всего запрещённого или в реестре запрещённого чуть-чуть?

— В реестре вещей, на которые стоит обращать внимание, если быть точным. Ничего запрещённого, но имеется достаточное количество предметов, интересных для изучения. Люди из Айбенцвайга просят приносить такое им.

— А тебе попадают списки, — понял я. — Ведь тебя же два года назад назначили в комиссию, которую организовал лорд-командующий. Как её там…

— Не важно. Но Капитан знал, поэтому просил помочь. И вот я здесь.

Мы уставились друг на друга.

— Хочешь узнать, зачем он мне, — понял я.

— Не хочу, — последовал спокойный ответ. — Хочу лишь обещания, что это не повредит тебе, мне, Айурэ. Ты просто мастер притягивать неприятности, и я не хочу быть тем человеком, что утроит их с последствием для… всех.

— Не дам тебе такого обещания, — у меня всё-таки есть совесть, и я не могу, даже исключительно ради своих интересов, обманывать его доверие. — Не являюсь предсказателем, поэтому просто не знаю, к чему всё приведёт. Но я решаю одно семейное дело, оно не должно тебя никак коснуться.

— А Айурэ?

Что будет, если я узнаю, где Птицеед? Как это изменит город?

— Очень не хочу, чтобы страдал мой город.

— Ясно, — он допил чашку, поставил на блюдце. — Лиам. У него есть.

— Ты шутишь.

— Каждый день. Обычно до завтрака, — последовал флегматичный ответ. — Наш общий друг купил такую ботаническую редкость ещё шесть лет назад, у одной группы, ходившей в рейд. Цветок изучили в университете, вернули владельцу. Теперь он у него, но это бесполезно. Свои ботанические редкости тиграи никому не показывает, держит не в лавке, в доме. Вот адрес.

Он протянул мне сложенный белый лист.

— Советую украсть.

— Ты шутишь, — снова повторил я.

— Рациональный метод, — Голова встал из-за стола. — Подумай о нём.

— Порой мои друзья меня удивляют, когда этого совсем не ждёшь. Может быть сперва просто поговорить и предложить хорошую цену?

— Ты не знаешь Лиама, редкие цветы Ила — его страсть. Не продаст и даже не покажет. И когда ты последуешь моему совету — будет знать, кто за всем этим стоит. Лучше сразу и тихо забрать то, что нужно, не беспокоя большую и мстительную общину тиграи.

— Чему ты меня учишь, — пробормотал я.

— Рациональным методам. Пользуйся. За чай платишь ты.

— Без всякого сомнения, — пробормотал я. — Скажи, пожалуйста, а та проблема, по которой ты возил меня на консультацию кое-куда — она в каком состоянии?

Тим понял, что я спрашиваю о солнцесветах и Каскадах. Ответил, чему я был удивлён:

— Пока неясно. На какое-то время всё затихло, некоторые даже обрадовались, однако сейчас всё снова началось, но очень медленно. Мы успеваем бороться.

— Потери? Прогнозы?

— Пока неясно, — повторил он. — Но всё не очень радостно.

— Нашли какие-то следы?

— Да. Хорошего дня, Раус. — Он оставил меня в глубокой задумчивости.

Владельца «Пчёлки и Пёрышка» я нашёл в маленькой мастерской, на заднем дворе, рядом с домиком, пристроенным к основному зданию, где он обычно проводил лето, часто предпочитая спать на крыше, если не было дождя, до тех пор, пока не холодало так, что стоило перебраться поближе к камину.

Он сидел за маленьким деревянным станком, приводимым в движение широкой педалью, которая чередой ремней и блоков заставляла перемещаться очень тонкую пилу. Рядом, в сплетённом из лозы ящике горой лежали наваленные створки морских перламутровых раковин зелёного, розового и желтоватого цветов. Сильно подавшись вперед, заглядывая через большую линзу, он двигал пальцами небольшой кусочек перламутра, медленно поворачивая его, отрезая всё лишнее по краям.

Мои шаги услышал, но от работы не оторвался, пока полотно пилило. Затем бросил заготовку, всего-то птичьего пера, в банку, где уже лежали другие фрагменты.

— Решил сделать донгонский свадебный ларец? — удивился я.

— Почему нет? Мне скучно, а эта вещь требует много времени и внимания. Одних украшений из перламутра требуется… — он присвистнул, показывая, как много. — Работы до следующей осени. Будет весело.

— Ты раньше это делал? Говорят, такие ящики должны содержать множество секретных отделений и скрытых дверок.

— Нет. Тем и интереснее. Осваиваю новый навык. Говорю же — мне скучно и есть свободная минутка, чтобы занять руки.

— А для кого стараешься?

— Хочешь, тебе продам? Если невесту найдёшь.

Я хмыкнул. Что я там буду хранить? Птицееда?

— Очень лестно, что ты обо мне не забываешь.

— Это довольно сложно, если над головой гремят выстрелы, — он вновь собрался заняться работой, и я поспешил:

— Как-то ты говорил, что раньше занимался делами не очень-то и законными.

Гаррет обречённо вздохнул, опуская плечи, словно учитель, который услышал от нерадивого ученика не выученный урок, а какую-то совершенно несусветную глупость. Мол, столько сил на тебя потратил, а ты не можешь запомнить самую простую вещь. Что же будет дальше?

— Это поклёпы моих недругов.

— Давай серьёзно. Ты сам мне сказал. Нужна помощь.

— Ладно, давай серьёзно, — легко сдался он, снова повеселев. — Что стряслось?

— У тебя остались в городе знакомые из прошлых времён? К кому можно обратиться.

— Может, и остались, — ухмыляясь, ответил владелец чудесной таверны. — Но с каждым днём, а может и часом их всё меньше и меньше. Чайки доедают в клетках. Не слышал, что ли — Совушкиному двору пришёл конец. Что требуется любезному риттеру? Задушить какого-то злодея из Великого Дома?

— Мне нужен тот, кто может незаметно проникнуть в чужой, хорошо охраняемый особняк и украсть одну вещь для меня. Есть у тебя на примете такие люди?

— Что надо украсть? — деловито поинтересовался он, не скрывая иронии. — Фамильные драгоценности? Редкую руну? Закладную на поместье? А, может, компрометирующее письмо? Нет? Похитить для тебя юную девицу? Но вокруг тебя их и так в достатке. Так что же?

— Цветок.

Он хмыкнул, отодвинул трёхногий табурет от станка, показывая свою заинтересованность.

— А вот это увлекательно, Раус. А я, признаюсь тебе, спать не могу, когда становится интересно. Всегда знал, что ты оригинальный человек и если уж решишься на преступление, то ради вещи, мимо которой пройдут все остальные. Цветок, значит. Это настоящий вызов. Заказы на кражу цветов я ещё ни разу не получал.

— Ты?!

Он посмотрел на меня с оскорблённым видом:

— Я битый час распинаюсь, что мне скучно. Ради чего? Конечно, я. И не надо этого скептического выражения на лице, риттер. Надеюсь, украсть надо не банальный солнцесвет?

— Я покажу, что, когда придём туда.

— А вот тут — нет. Тебя я с собой не возьму. Бродить по незнакомому дому ночью — человеку со стороны чревато неприятностями для всех. В прошлый раз, когда я так проводил одних ребят в чужое жилище, кончилось всё не очень удачно. Эту парочку сцапали, я едва успел сбежать. Так что побереги моё старое сердце, дождись меня здесь.

Не то что бы я возражал.

— Слышал про микаре?

Он задумался:

— Они из Ила? Да. Вспомнил. Похожи на медуз.

— Твои познания поражают.

— Я вообще человек, умеющий удивлять других. Работа усложняется, эту штуку придётся тащить в тяжёлой банке. Поговорим о цене?

— Ты ошеломишь меня, если скажешь, что нуждаешься в соловьях.

— К совам деньги. Наш общий друг, так любящий залезать в мои бочки и высасывать эль, точно конь, полагаю уже давно отцвёл. Что там насчёт семян?

Семена были. Они походили на кленовые и как раз начали падать с веток, кружась в танцах, оставляя после себя в воздухе светящиеся полосы. До этого они появлялись лишь раз, три года назад, я пытался ради интереса посадить их, но ни одно не взошло.

— Зачем тебе?

— Я же не спрашиваю, зачем тебе нужен микаре и что ты хочешь с помощью него увидеть.

— Я тебе их и так отдам. Можешь прийти с мешком и собрать сколько нужно.

— Во-первых, это совершенно не интересно. Во-вторых, мне нужно только одно, а не все.

Я вздохнул, показывая, что сегодня моё терпение ничто не поколеблет, и я готов выносить любые странности. Положил перед ним листок с адресом, всё ещё сомневаясь, правильно ли поступаю. Гаррет ловко спрятал его в карман:

— Мастер-вор принимает ваш заказ, риттер. Пусть все пташки в небе будут этому свидетелями. Дайте мне несколько дней. Я сообщу.

— Ух ты! — Элфи прижимала нос прямо к огромной банке, на которой краской было выведено: «Лучшие леденцы магазина „Цукшвердт“. Ананасовые», отчего если смотреть на неё сквозь стекло, получалось довольно забавно и совершенно комично. — Раус! Ты верил, что у него получится?!

Я вспомнил, как ловко владелец «Пчёлки и Пёрышка» избавил меня от монеты и лишь хмыкнул.

Внутри банки, в мутной воде, медленно сокращаясь, плавала та же штука, какую мы с Идой нашли в лаборатории Печи, правда в несколько раз меньше, чем виденные ранее образцы.

— Я не разделяю твой восторг, — признался я.

— Ты просто волнуешься перед тем, что должно случиться. Бери пример с древа.

Наступала ночь, я притащил снизу маленький стол, куда мы поставили «трофей», добытый у тиграи, расположившись на свободном участке оранжереи.

— Моя решительность сегодня дала глубокую трещину, — признался я. — Я словно седьмая дочь, которая колеблется и не знает, с чего начать трапезу — с печени или с сердца. Так ли я хочу знать, что принесла Оделия? Тайну Когтеточки? Место, где его нашёл мой брат, а главное — информацию о Птицееде.

Элфи вздохнула и отодвинулась от безучастного микаре:

— Просто ты взрослый и мудрый, поэтому опасаешься последствий для города.

— Для нас с тобой. Для тебя. Я не смогу остановиться, наверное, ещё когда не спросил у Оделии, знал об этом. Поэтому и промедлил тогда, отказавшись принимать правду.

— Но не сейчас, — у неё был мудрый взгляд и знала она меня слишком хорошо.

— Не сейчас, — согласился я. — Потому что, если там то, о чём я думаю, место, указывающее на могилу Когтеточки: я отправлюсь туда. Ради прошлого, ради устремлений брата, ради себя и ради… придумай ещё сотню оправданий для меня, они ничего не значат, потому что я побегу в Ил, теряя башмаки, чтобы поставить точку в этой долгой и, полагаю, совершенно невесёлой истории. А ты пойдёшь со мной.

— Конечно пойду, — призналась Элфи. — А если ты посмеешь оставить меня здесь, то я всё равно найду тебя в Иле.

— Поэтому даже не стану пытаться, — рассмеялся я. — Но ты думала о том, что будет после? Что поднимется из глубин Ила, когда им станет известно, что мы знаем? Кто придёт к нам и придёт отнюдь не с вопросами и даже не с просьбами?

— Возможно, Осенний Костёр именно этого и ждёт?

— Полагаю, не только она. Я хочу защитить тебя, Элфи, прежде чем в Айурэ нагрянет буря. Вопреки твоим желаниям.

Она моргнула, произнесла:

— Но…

— Я держу своё обещание, данное тебе, когда пропал Рейн. Выполнил всё, что ты просила у меня тогда: дал свободу решать, знания, освободил от условностей и правил, которые бытуют. Отвёл в Ил, в конце концов. Вероятно, на свою голову. Но сделал так, как было правильно. Для тебя, несмотря на то, что не хотел этого. Поэтому и сейчас, мой маленький цыплёнок, что бы я ни думал, не стану связывать твои крылья, запирать в подвале и прятать от внимания мрака. Хотя очень этого хочется.

Девушка неожиданно поцеловала меня в щёку:

— Это одна из причин, почему я так тебя люблю, Раус. Ты не сажаешь меня в клетку и никогда не сажал. Давал выбор. Я осознаю последствия.

Возможно, она осознавала. Моя взрослая маленькая Элфи. Но я не мог не сказать:

— Люди могут… будут умирать. Как Амбруаз. Наши знакомые. Я. Ты. Оно, — кивок в сторону древа. — Случиться может что угодно. Просто помни об этом и не жалей.

— Не буду обещать, что не стану жалеть. Но помнить буду.

— Честный ответ, Элфи Люнгенкраут. Тогда, возможно, стоит сделать следующий шаг.

— Точно не будем ждать Иду?

— Я не хочу, чтобы рисковала и она. Достаточно двоих.

Элфи кивнула и протянула руку:

— Ты позволишь?

Я не видел причин отказывать и положил на её ладошку монету Оделии, сказав:

— Только надо вытащить из банки эту мерзость.

— Я бы очень этого не советовала, — раздался голос из кроны древа. — Очень бы не советовала.

Сперва из листьев появились ноги, затем зелёно-красные полоски странного плаща, а потом и вся Тигги. Она повисла на одной руке, болтаясь на толстой ветви, а после мягко приземлилась на пол. В свете фонарей сверкнули железные зубы.

— Довольно гадкий сюрприз, — я закрыл собой застывшую Элфи. — Не пробовала извещать о своём приходе заранее? Например, письмом.

Единственный глаз прожёг меня насквозь:

— Не наглей, выродок. Ты не в том положении, чтобы так говорить со мной. Будь покорен, раз Осенний Костёр отобрала у тебя метку. Чем ты так ей не угодил? Она вспомнила моего учителя и вновь испытала это чувство, быть преданной? Очень хорошо понимаю эту древнюю суку. Сама такая.

Она хихикнула безумно и жестоко, провела по виску, где под волосами скрывался след от Вампира.

— Я пришла сказать, что ты бесполезен для меня.

— Для тебя? Не для твоего хозяина?

— Какого из? Я часто не помню, кому служу, но пусть они отправляются к совам в когти. Мы все преследуем свои интересы, топим друг друга и пытаемся выбраться из трясины по чужим головам. Я надеялась, что ты сведёшь меня с Осенним Костром, но увы, — железные зубы противно скрипнули друг об друга, словно ржавые дверные петли, она испуганно вздрогнула, обернулась на древо, забормотала что-то под нос, но почти сразу же пришла в себя. — Так вот. Я пришла сказать, что ты бесполезен для меня, но за вами было так интересно наблюдать. И так интересно слушать… Например, под каким камнем лежит мой учитель.

И вьитини сладостно прошептала:

— Или кто станет следующим хозяином Птицееда. Нет… Всего Ила. И Айурэ. Как ты думаешь, выродок, смогу ли я обскакать всех остальных, раз уж мы с тобой такие большие друзья?

Она выглядела слишком свихнувшейся сегодня, едва балансирующей на грани разума и той бездны, в которую я не желаю смотреть. Возможно, жажда вожделенной руны мучила её достаточно сильно, чтобы я отвечал ей, что мы совсем не друзья.

— Не зря я за тобой следила, потомок, все эти дни, — она, прищурившись, посмотрела на Элфи. — Ты, как и твой предок, меняешь девок, словно перчатки. В Печи была другая. А кто ты? Не маловата ли для любовницы? Впрочем, мне до павлина… мне плевать на чужие имена. Дай сюда.

Она резко протянула ладонь, и мы с воспитанницей шагнули назад. Тигги хихикнула, её мы забавляли:

— И долго ты будешь пятиться, девчонка? А, может быть, побежишь? Доставь мне такое удовольствие, я настигну тебя уже на лестнице. Я добрая. Справедливая. Мне ни к чему маленькие девочки, они слишком быстро превращаются в старух, я не успеваю моргнуть. Живи свою робкую жизнь, трусиха, вспоминай мой глаз или ещё лучше забудь его, убеди, что я всего лишь твой странный ужасный кошмар. Я всё равно её заберу, ты же понимаешь. Дай.

— Я не трусиха. И ты её не получишь, — произнесла Элфи.

Тигги, кажется, удивилась этим словам. Задумалась. Хихикнула.

— Как ты не понимаешь, юное ничто. Лучше быть трусом, чем упрямцем. О, сколько их пало на моём веку, в том числе и мне под ноги. Дай!

— Нет! — уже с вызовом выплюнула Элфи, и я увидел на её лице ужас, что она может потерять последнюю ниточку, неразгаданную загадку, которую оставил для неё Рейн. — Это не твоё.

Руна Тигги легла в рот, улыбка стала кривой, так что щека исказилась, словно у чудовища. Голубой глаз прищурился:

— Глупая напуганная мелочь. Мы — боги. Мы покорили Ил, мы почти дошли до Гнезда, победив этих тварей. Мы можем брать всё, что хотим. По праву сильного. По праву колдунов.

— У вас нет прав, — сказал я ей, надеясь, что Тигги забудет об Элфи. — Вы лишь покалеченные безумцы, решившие, что можете повелевать миром. Но мир растоптал ваши надежды, уничтожил всё доброе о вас, что хранилось в людской памяти.

Её глаз вспыхнул ненавистью и, пожалуй, сейчас она была страшнее и Кровохлёба и того огненного придурка в лаборатории. Холодное, бурлящее, безумное зло.

— Мы стали такими из-за него! Поверив ему! Пойдя за ним! Весь ваш род порочен!

Вьитини перекатила руну под язык, в её руке соткалось уже знакомое мне короткое копьё из тёмно-бордовой крови. Движение Тигги было стремительным, как тогда, во время сражения в печи, но я успел закрыть собой воспитанницу, надеясь, что ей повезёт, что у неё будет несколько секунд.

Элфи опередила нас двоих. И меня, не ожидавшего, что она решится, и стремительную, точно ветер, вьитини. Она юркнула как-то под моей рукой, оказавшись передо мной, на пути копья, я схватил её за плечи, собираясь отбросить и, конечно же, уже не хватило времени.

Наконечник врезался в девчонку и копье, не выдержав, разлетелось острыми лепестками кровяных клеток, а по оранжерее пролетел порыв ветра, так, что ветки древа закачались и листья громко зашелестели, создавая новый ветер, вспыхивая по контуру бледным, приятным для глаз светом.

— Не смей его трогать! — зло прошипела Элфи, когда поражённая Тигги отшатнулась. — Убирайся прочь из нашего дома!

Впрочем, может ничего и не понимающая, вьитини мгновенно пришла в себя и две кровавые шестерёнки рухнули на нас.

Помещение крутанулось вокруг своей оси, стены исчезли, уши едва заметно сдавили нежные ладони портала. Не было ни мороза, ни выброса холода. Мы переместились мгновенно и розовый месяц соседствовал с луной, говоря мне, что мы где-то на плоских вершинах Враньего кряжа, возле самой границы Шельфа и Ила, среди ребристых камней, отвесных пропастей и колючей мяты.

Тигги катилась по склону вниз, мелькали ноги, ленты плаща, шляпа отлетела прочь. По ладони Элфи, куда пришёлся удар копья, стекала кровь. Она сжала кулак, пытаясь её остановить, но капли проступили между пальцами, упали на красноватую землю.

Я вытащил короткую шпагу, жалея, что в этот раз по городу ходил без Вампира. Моя воспитанница чуть неуверенно улыбнулась мне:

— Я не боюсь.

— Конечно, — я смотрел на валявшуюся в поднимающейся пыли вьитини, лежащую на двести с лишним футов ниже нас. — Я всегда говорил тебе, что довольно смешно слышать о трусости от человека, который готов продырявить башку Личинке.

Улыбка, а после серьёзный взгляд:

— Нам ведь придётся её остановить, да? Потому что иначе она отберёт монету.

Раз мы здесь, то моя милая добрая Элфи и так знает правду. И я сказал жестокие слова:

— Нам придётся не остановить, а убить её. Попытаться убить. Потому что иначе она расскажет о тебе другим. Ты не будешь в безопасности. А этого я позволить никак не могу. Поможешь?

Я протянул шпагу, и она сделала то, что всегда делала, с самого детства, когда мы с Рейном приходили из Ила или приносили что-то из него — высунула язык и провела им по стальному полотну, у самого кончика, пробуя на вкус. И в свете розового месяца её слюна засияла золотом.

— Красиво, — отметила она, чуть удивляясь эффекту.

— Ты…

— Я не страшусь её колдовства. А из оружия у меня есть ноги. Не зря же Эм учила меня драться…

Вьитини стояла внизу, опираясь на копьё, сгорбившись, глядя на нас.

— Переход в Айурэ сильно ослабил её, — сказала Элфи. — Беспечность не приводит ни к чему хорошему.

— Так не будь беспечна, — одёрнул я её, опуская клинок. — Она очень опасна.

— Если ты умрёшь…

— То увидимся где-то через год. Просто дождись меня, — я хотел успокоить её, надеясь, что древо к тому времени всё ещё останется благосклонным ко мне.

— Я не позволю причинить тебе вред.

Тигги неслась к нам, быстрыми мощными прыжками, со скоростью, превышающей человеческую. На последнем отрезке пути она взмыла в воздух, ленты зелёно-красного плаща захлопали, словно стяги на ветру. Одновременно на нас обрушилась магия, она мелькнула перед глазами, ударив в нос запахом мокрого железа, гниющей плоти, и Элфи, упрямо наклонив голову, встретила её, оставив меня один на один с вьитини.

Тигги упала смертельной вороной, в вихре кровавых полос, ставших её новым плащом. Тычок копьём мне в лицо был быстрым, сдвоенным. Я встретил её оружие шпагой, такими же двумя быстрыми защитами, убрав левую руку за спину, сделав четыре шага назад, едва не порвав связки на запястье, сбивая её удары. Тут же ответный укол в предплечье, верхняя защита, разворот, когда что-то шипастое просвистело рядом со щекой, и низкий выпад, с напряжением всех мышц, в попытке достать уколом её бедро.

Капитан бы мною гордился. Я смог выдержать её натиск с уцелевшей головой.

Вокруг выло, шипело и пузырилось. Элфи — размытое пятно на границе зрения отбивала Белую ветвь, ломала на ней побеги, не давая мне пропасть. Она появилась в тот момент, когда я вновь совершил выпад, метя Тигги в горло, и нанесла внезапный прямой удар ногой отвлёкшейся вьитини в грудь так, что та отшатнулась, роняя копьё и хватаясь за рёбра.

Её и без того серое лицо побледнело ещё сильнее, глаз вытаращился, словно она не верила в то, что происходит.

— Я не мелочь! — процедила Элфи, её трясло от ярости, кровь стекала со сжатого кулака. Из её горла раздавалось даже не рычание, а клёкот. — А ты не бог!

— Тварь! — просипела та, пятясь и давая мне возможность сделать несколько шагов в сторону, обходя её.

— Я человек. Как и ты когда-то. Но снова тебе им никогда не стать.

Колдовство Белой ветви обрушилось на девчонку внезапно, надуваясь шипастым пузырём, визжа зубами, гремя кровавыми шестерёнками. Эта ярость чуть не содрала мне лицо, когда я разминулся с ней и смог наконец-то задеть вьитини. Кончик шпаги сам юркнул в брешь, куда-то под локоть, воткнувшись в нечто твёрдое.

Тигги вскрикнула громко и пронзительно, отчаянно, отшатываясь назад, выплёвывая слюну и кровь. Жилы на её шее надулись, засияли золотом, когда яд, опасный для существ Ила, с клинка шпаги попал в тело.

Но она была лишь ранена, рывком, на силе воли, заставила себя выпрямиться, скалясь, тараща глаз, бросилась ко мне.

Магия вокруг Элфи — жестокая, ревущая — опала. И моя воспитанница, потеряв остатки изрезанного платья, в своём истинном, давно уже не виданном мной облике, шагнула наперерез.

Она была выше прежнего роста, едва-едва не сравнявшись со мной, человекоподобное создание с ястребиной головой, стальным клювом, прищуренными глазами цвета расплавленного золота. Перья, блестящие словно металл, топорщились — на груди, животе, ногах, голове — платиновые, на спине и руках со страшными когтями — чёрные. Серая полоска проходила от клюва к глазам и потом к затылку. В некоторых местах спины и плеч, до сих пор оперение всё ещё оставалось детским, в крапчатую расцветку.

Кровавая магия стекла с её перьев в землю, сверкнули десятидюймовые когти, перерубая множество полосок у плаща, а в следующий миг Элфи ударила раскрытой лапой, разнося Тигги лицо, роняя её на землю, подминая под себя и замахиваясь руко-крылом.

— Стой! — крикнул я.

И она послушалась, ломая стеклянные первоцветы, отошла назад, чуть ссутулившись.

Вьитини лежала на боку, со сплющенным от удара лицом. Челюсти сломаны, перекошены, из свёрнутого набок носа течёт кровь, края глазницы порвали кожу и наружу торчали белеющие косточки. Раны были чудовищны, но она не человек, а потому жила и пыталась дотянуться пальцами до маленькой золотистой руны, выроненной изо рта при падении.

Я отбросил руну кончиком шпаги себе за спину, и Тигги, вцепившись в землю, глядя на меня безумным слезящимся глазом, забулькала. Было сложно поверить, что это смех. Безумный, сотрясающий всё её израненное тело. Она что-то хотела сказать мне, но я не стал вслушиваться, а тем паче разбираться.

Воткнул шпагу ей прямо в сердце, погружая клинок всё глубже и глубже, не отводя взгляда от гаснущего голубого уголька, и оставил оружие у неё в груди, сделав шаг назад, когда тело вьитини начало прорастать стеклянными цветами.

За спиной тихо вздохнули и я, сняв порядком испачканный камзол, повернулся, кладя его на плечи обнаженной Элфи. Она посмотрела на меня виновато и затравленно:

— Я…

— Всё в порядке.

— Я обещала Рейну. Что никогда и ни при каких обстоятельствах…

— Рейна с нами больше нет. А обстоятельства сегодня слишком уж выдающиеся, чтобы сдерживать глупые обещания, которых от тебя требовали в пять лет.

Я помог ей встать и она, просунув руки в рукава, запахнула полы, дрожащими пальцами застегнув одну пуговицу.

— Монета. Я выронила её, когда…

Она не продолжила, а я поднял маленькую золотистую руну, затем нашел в пыли монету Оделии и с сожалением отметил, что браслет из коричневых ракушек, подаренных Тиа, лопнул, ракушки разлетелись в разные стороны. Собрал все, что смог. Вернулся к ней, стоявшей над телом, превратившимся в странную цветочную клумбу.

— Я чудовище? — Элфи не плакала, с её кулака почти перестала капать кровь.

— Тебе важно, что думаю я, или тебе важно, что считаешь ты сама?

Она поникла, прижалась ко мне, сказала тихо:

— Я человек.

— Ты лучше многих людей, которых я знаю. Ты Элфи Люнгенкраут и совсем немного Птица. По крови, но не по духу.

Я почувствовал, как девчонка улыбается:

— Так говорил Рейн, когда я была маленькой. Мне так его не хватает.

— Мне тоже.

Она расцепила объятья, кивнула, что-то решая про себя и для себя, налетел ветер, растрепав платиновые волосы.

— У меня почти не осталось сил.

— Обычных или твоих особенных?

— Всех. Но их хватит, чтобы вернуть нас домой.

Девчонка доверчиво взяла меня за руку, потянула, делая шаг, и мы оказались возле древа. Магия Птиц отличается от того, что используют люди. Ей не нужны солнцесветы и руны, она подчиняется иным правилам. Да и выглядит иначе. Почти неуловимо, если не считать вздохов ветра, вновь волновавшего крону.

— После Ила это стало очень просто, — призналась она. — Мне надо переодеться. Монета…

— Давай позже, — предложил я. — Сегодня случилось слишком многое.

— Спасибо.

— Ты уснёшь?

— Если только к утру. Посижу на подоконнике, почитаю книгу.

Она ушла, и я минут десять сидел под древом, размышляя о всяком, чувствуя вселенскую усталость, и сам не заметил, как провалился в сон. Спал недолго, проснулся от того, что Элфи меня трясёт.

— Раус! Ну, проснись же! Раус! Там Рейн!

Лицо возбуждённое, глаза расширенные и совершенно счастливые. Восторженные.

— Что? — я ничего не понимал.

— Рейн! На улице! Он жив! Да скорей же идём!

— Постой, — промямлил я.

— Догоняй! — она бросилась прочь, лишь туфельки застучали по ступеням.

— Стой! — крикнул я. — Да что с тобой такое?!

Нет ответа, только дверь хлопнула.

Помянув сов и всех павлинов, я поднялся, тряся головой, пытаясь выгнать из головы тяжесть свинцового сна, так странно меня поразившего. Даже на мгновение подумал, а не новый ли это кошмар? Но нет. Передо мной была реальность.

Я спустился вниз на этаж, бросил взгляд в окно, ничего не ожидая там увидеть. Было далеко за полночь, лишь два человека на улице — Элфи и высокий незнакомец, которого она обнимала. Затем они очень медленно перешли на другую сторону и попали в свет каштанового фонаря.

Это, действительно, был Рейн. Высокий, широкоплечий, с вьющимися волосами и его неизменной улыбкой. Иногда доброй, иногда злой, порой ироничной, ядовитой или насмешливой. Он поднял глаза и, увидев меня, махнул рукой, приветствуя.

— Дери меня совы!

Всё было неправильно, и я это понимал. Потому что мой старший брат нисколько не отличался от того человека, которого я видел долгих восемь лет назад. Он не постарел ни на день!

Не было времени бежать за Вампиром. Не было времени ни на что. Даже чтобы успеть. Я понимал это, но всё равно спешил.

Не очень помню, как очутился на улице, увидел распахнутую дверь в цветочный магазин, горящую там свечу, услышал счастливый смех Элфи.

Когда я был на пороге, Рейн ударил Элфи кулаком в висок, и она беззвучно упала на пол.

— Попалась! — сказал мой брат голосом Личинки и его глаза помутнели, став цвета яичного желтка. — Пора платить, Люнгенкраут.

Я кинулся к ней, и внезапно произошло то, что случилось, когда нас увидел Кровохлёб. Меня приподняло над землёй и потащило мимо ваз с благоухающими цветами, к человеку, сидящему на табурете, под которым ютилась седьмая дочь. Вокруг него, прямо на полу, распускались аденские розы. Мужчина лет тридцати, с очень светлыми бровями и зачёсанными назад, более тёмными волосами, вихрастыми волнами спадающими на плечи. Я успел подумать, о том, что разгадка нашлась: вот по чьему приказу была повреждена крыша, и это сделала седьмая тварь.

Улыбчивый, аккуратно одетый продавец цветов перекатил руну за щёку.

— Здравствуй, выродок, — он смотрел без злобы и издёвки. Возможно даже с уважением. — Позволь сказать, что я впечатлён. Нет. Даже потрясён. Поверить не мог, пока не увидел глазами… хм… глазом Тигги. Приручить Птицу. Такого не смог сделать никто из нас, даже твой предок. А у тебя вышло. Ах уж эти бедные, наивные птенцы, считают семьёй того, кого увидят первым после рождения. Очень умный ход, выродок.

— Отпусти её.

— Нет. Что ты. Как я могу, — он подался вперёд, произнеся доверительным шёпотом. — По правде говоря, она мне и даром не нужна, но я оказываю услугу. Да-да. Именно так. Мой друг первым понял, кто она такая. Когтеточка бы не узнал, потому что родную кровь ему не почувствовать, но вот все мы ощущаем его силу. Она есть и в твоей крови, выродок, но нет ни капли в крови девчонки, хотя ты утверждал, что вы родственники. Очень похожи внешне, однако ничего общего в фамильной силе.

Человек щёлкнул пальцами, как видно от восторга, что разгадал загадку:

— Магия Птиц — её не чувствуют колдуны. Облик Птицы никак не проверить. В моё время это стало настоящей головной болью — их превращения. Поди пойми, кто перед тобой — союзник или пернатая тварь. Тут они уделывали даже Честного Лорда. Но мой друг стал подозревать, хотя я и утверждал, что это нелепость. Пришлось освободить Личинку, чтобы спросить у неё. Она-то, в отличие от нас, видит такое сразу. Да?

— Мы заключили сделку! — теперь та совсем не была похожа на моего брата. Жалкая слепая старуха в зелёной шали.

— Уйди, — поморщился мужчина. — От тебя отвратительно пахнет.

— У него в доме дерево! Одна из последних колыбелей Рут! Уничтожь её!

— Мне нет дела до войн Сытого Птаха. Ты ему служишь, не я.

— Мы заключили сделку! — прошипела тварь, приподнимаясь на удлинившихся ногах.

Руна оказалась под языком, мигнул лиловый свет и старуху сплющил невидимый молот, плеснуло чем-то тёмным на белые астры. Тело Личинки зашипело и растаяло, не оставив после себя ничего.

— Утомила, — пожаловался он, сорвал розу, поднёс к носу. — Отец Табунов передает тебе поклон, выродок, и он хочет Птицу для себя. На время. Как заложницу. Если желаешь её вернуть, найди Птицееда, принеси его ему и получишь своего птенца обратно. Можешь жить с ней дальше до скончания века, обманывая всех дураков и потешаясь над ними.

— Отец Табунов мёртв.

— Ты, как и Когтеточка, не видишь дальше своего носа, — рассмеялся мужчина и на мгновение за этим обликом промелькнул его истинный. Я успел заметить плоскую костяную маску с четырьмя нарисованными глазами, корону из шевелящихся человеческих пальцев.

— У меня монета. Возьми её, посмотри сам и оставь Элфи.

Снова смех:

— Монета от той Жемчужной колдуньи, что спелась с Колыхателем Пучины? Я не настолько дурак, чтобы попасться в ловушку, которую они расставили для меня. До встречи, выродок. И передавай привет Осеннему Костру, если увидишь. Скажи, что я спрошу с неё за то, что она нарушила договор. А ещё скажи, что этот город будет моим.

Он поднёс к моему лицу розу: четыре глаза на круглой костяной маске моргнули и я провалился в небытие…