Птицелов

Глава четырнадцатая На берегу

Это озеро было самым большим из виденных мною. Бесконечное, похожее на море, без всякого намёка на противоположный берег. Впереди лишь нечёткий горизонт и почти лежащий на нём разжиревший, раздувшийся словно от выпитой крови, месяц. Сейчас он выглядел особенно отвратительно и отталкивающе.

Рут оказалась на нашей стороне, я угадал с портальным камнем и практически умер во время перемещения, так долго длился холод. Я ни разу не забирался настолько далеко от Шельфа так быстро. А потому следующий час расплачивался, трясясь от холода, корчась от боли в ушах и пытаясь остановить кровь, хлещущую из обеих ноздрей. Плащ Ларченкова стал настоящим спасением, сохраняя моё тепло.

Иды рядом не оказалось, что не удивительно, пускай меня и бросило на то же место, где несколькими днями раньше очутилась она. Я видел отпечатки её башмаков, оставившие раны в нежном лишайнике — и примерно понял направление.

Так я и добрался до озера.

Свинцово-розового, с блеском месяца на ломких волнах, дышащего холодом, пахнущего горечью незнакомых мне трав, обдающего мелкими брызгами. Существа на треугольных крыльях, с треугольными хвостами и треугольными головами, носились под водой, закладывая лихие виражи, дерясь друг с другом за бледных мучнистых рыбочервей, добытых со дна. Иногда кто-то из них проигрывал бой и тогда в воздухе сверкали рубиновые капли, а изломанные тела разбивались о камни или исчезали в глубине, в свою очередь становясь прокормом для рыбочервей.

Из озера вырастали четыре колонны, каждая не уступала размерами колокольне главного собора Рут. Их словно собрали из отшлифованного гематита, из бесконечного множества блестящих кусочков, поставленных друг на друга.

Под ногами хрустели ракушки. Здесь их были тысячи… сотни тысяч. Миллионы. Небольшие, плоские, мраморного цвета, с тонкой бордовой каймой, они плотным слоем покрывали берег. Волны накатывали на них, проникали, стремясь дальше, а потом, обессилев, досадливо шелестя, отступали, оставляя после себя розовую, зло шипящую пену, тающую на ветру.

А затем всё повторялось вновь.

Раз за разом. Из вечности в вечность, пока светит месяц.

Между ракушек сновали ядовито-зелёные мокрицы, прыгучие, суетящиеся, как только вода успевала схлынуть, охотящиеся за кусочками бурых водорослей и начинающие ярко светиться, стоило моим башмакам оказаться рядом с ними.

А ещё среди пены и раковин лежали мелкие кубические камушки, похожие на стальные: сглаженные прибоем, отполированные до блеска в течение сотен лет. Они сверкали, стоило лишь на них попасть свету месяца, и я поднял один, с удивлением разглядывая свое отражение. Пальцев коснулось едва ощутимое, неожиданное тепло.

В этот момент далеко-далеко я заметил знакомую тонкую фигурку, следящую за волнами, и, забыв обо всём, побежал к ней. Ветер с озера трепал её волосы, обдавал брызгами, но Ида, кажется, даже не замечала этого. Из воды, то появляясь, то полностью исчезая, выглядывали останки рухнувших врат, ведущих на кладбище Храбрых людей.

Наш пропавший обратный билет к Шельфу.

Сквозь шум прибоя она услышала, как под моими подошвами перестукиваются потревоженные раковины, вздрогнула, обернулась, вскочила и отшатнулась назад. Затем подалась чуть вперёд, рассмотрев кто перед ней, и оказалась у меня в объятьях.

Её волосы пахли озером, Илом, едва уловимым ароматом почти исчезнувших духов, а ещё свежей кровью. Пальцы были холодными, и я чувствовал их едва заметную дрожь. Я испытал прилив счастья, что с ней всё в порядке, она продержалась, выжила. Чудеса в Иле, чудеса в хорошем смысле слова, всё же случаются. Я до последнего мгновения ожидал самого худшего расклада. Это лишь её второе путешествие в Ил, и опыта у Иды не так и много, особенно для такого чудовищного расстояния.

— Я нашёл тебя, — шепнул я. — Теперь всё будет хорошо.

Она вздохнула, отстранилась, с сомнением разглядывая моё лицо. И хоть в карих глазах блестели слёзы, я заметил этот придирчивый, я бы даже сказал недоверчивый взгляд.

— Ты?.. Но как это возможно? Спустя столько лет… Ты совсем не изменился. Не постарел. Сколько времени прошло?

— Шесть дней.

— Всего шесть? — она настороженно посмотрела на свои руки, совершенно не тронутые метками времени.

— С некоторыми срабатывает эффект ложно прожитой жизни, как его называл мой брат. Ил что-то делает с восприятием, особенно если человек оказывается в одиночестве, далеко от Шельфа. Отравляет его сознание и шепчет в уши ложь. Показывает то, чего нет на самом деле. И минуты кажутся годами, сознание запутывается в образах, которых никогда не было.

Я такому не подвержен, но могу представить, каково это — сидеть на берегу целую вечность.

— Да. Наверное, ты прав. Но всё было так похоже на правду. Так похоже… — прошептала она, отворачиваясь к волнам. — Я столько прожила. Стольких потеряла. Всю семью. Всех друзей. В битвах на неизвестных полях, среди болот, в скалах, тратя руну за руной… Чужая жизнь, чужие цели, чужие потери. Мечты. Надежды. Любовь… Магия выела моё сердце, бросила одну, оставив на краю земли древней старухой. Безумной. Плачущей о том, чего уже не вернуть. Ошибки, которые не исправить. Секундная стрелка была моим палачом. Время так жестоко, если только захочет этого. Оно отбирает у тебя радость, становится истязателем твоего одиночества, запирает на краю чужого мира. Есть ли что-то более жестокое, чем это?!

— Это всего лишь наваждение.

Она вскинулась:

— А если нет?! Если всё вокруг — ложь. Если ты… ложь?!

Я видел страх в глазах колдуньи, видел слёзы, когда она с ужасом смотрела на свои руки, ожидая увидеть там морщины старости.

— Ты попала в тягостный кошмар. И как все кошмары, он имеет свойство слабеть с каждой минутой. Чувствуешь? — я сильно сжал её пальцы. — Настоящее тепло. Настоящее касание. Боль, если надавить вот так. Ложь Ила не будет властна над тобой, пока я рядом.

Ида облизнула губы, неуверенно кивнула:

— Я словно застряла тут. Прости. Не время расклеиваться. Давай выбираться.

Сюда почти не долетал ветер с озера, и маленький костёр, что я развёл, не пригибался к земле. Ида, укрытая плащом Ларченкова, грызла мясо, которое дал мне Капитан.

— Это гораздо более приятная еда, чем те… насекомые, — она мотнула головой в сторону бледно-зелёных мокриц, прыгающих в полосе прибоя.

Откусила, стараясь поменьше пачкать пальцы. Даже в этом жесте, даже оставаясь чумазой и растрёпанной, в испачканном платье, предназначенном для города, а не для Ила, она казалась мне невероятно аристократичной и привлекательной.

— Как ты меня нашёл? Даже не так… Как ты здесь оказался?

— О. Это долгая история. Пришлось вернуться почти к самому началу, чтобы пройти путь ещё раз. Расскажу о моих приключениях, чуть позже. Но если кратко, то я просто шёл по оставленному следу, получив знатный пинок от Болохова, благословение от Капитана и напутствие, если это так можно назвать, от твоего телохранителя. Короче никто из них не желает оставлять тебя здесь, — я показал ей потускневший портальный камень.

— Невозможно, — она расширила глаза. — Раус, ты должно быть шутишь!

Я подбросил камень на ладони:

— Довольно весомая шутка. Впрочем, теперь совершенно бесполезная.

— Ты смог его схватить?!

— Ты слишком высокого мнения о моей удаче. Это сделал Август и даже не спрашивай, как. Знает лишь он, да совы.

Она коснулась моей руки:

— Ты очень многим рискнул, пройдя таким способом. Чудо, что не превратился в ледышку. Спасибо, что пришёл за мной. Я почти потеряла надежду, что мы снова когда-нибудь встретимся, — она обернулась к озеру. — До чего же унылое место. Буду рада уйти отсюда поскорее.

— Так и поступим. Близится гроза, — сказал я.

— На небе ни облачка.

— Я всегда её чувствую. Придёт через три-четыре часа. На открытом пространстве опасно. Надо поискать укрытие. Камни, дупла, пещеру. Что-нибудь.

— Можем попробовать отсидеться в Печи? — неуверенно предложила колдунья.

— Печи? — не понял я.

Ида поняла, что я в замешательстве.

— Где мы, по-твоему, находимся? — она обвела рукой серо-розовое озеро, белый берег, серый песок с редкими жёлтыми цветами, пригибающимися к земле. — Мы рядом с Печью. Той самой Печью, Раус.

— О, — сказал я поражённо. — Ты уверена?

Колдунья подняла с земли нечто, протянула мне. Один из множества кубических камушков цвета и блеска стали, что встречались вдоль всей линии прибоя. И даже здесь, в сотне шагов от берега, их было предостаточно.

— Разве у Фрок нет украшений из них?

— Не очень представляю, какие драгоценности хранятся в ларцах бабки. Помнится, она отказала Рейну в фамильном кольце для Оделии. Может и видел, но не придал значения.

— Это не драгоценность, — она наклонила ладонь, и камушек, в котором на миг отразился искаженный месяц, скатился, упал на землю. — Скорее нечто из рода… памяти некоторых семей, пытающихся держаться за прошлое. У моей матери целое ожерелье из таких камней. Разумеется, в семьях они хранятся несколько столетий. Сейчас никто так далеко ради них не пойдёт, ведь это не руны, чтобы рисковать жизнью.

— Я уже догадался, что это такое. Первая попытка Когтеточки и его соратников создать Небеса. А фрагменты — их малая часть.

— Ты забыл добавить, что попытка неудачная. Магия вышла из-под контроля, оставив после себя рану в Иле, которую позже заполнила вода. Почти все ученики Мастера Ламп погибли здесь, а их у него было больше, чем у других. Вслед за этим он довольно быстро сошёл с ума. Точнее, поддался Илу.

Я посмотрел на озеро, на гигантские столбы, растущие из него:

— А это… то, на чём Небеса держались?

— Возможно. Из-за катастрофы им понадобилось ещё несколько лет экспериментов с колдовством, прежде чем всё получилось.

— Просто представляю, как они рисковали, развернув своё чудо-оружие на территории Айурэ, зная, что может случиться, если снова произойдет ошибка.

— Но в итоге риск оказался оправдан. Птицы после стольких битв и потерь были повержены. И забыли дорогу в наш мир.

— Я мог бы сказать, что дальше тоже не произошло ничего хорошего, но ты и так знаешь.

Ида серьёзно посмотрела на меня:

— Всегда есть хорошее, когда больше нет рабства. Люди стали свободны. А то, что они распорядились свободой столь глупо и сразу же начали войну за Птицееда, это… в нашей природе.

Я посмотрел на её уставшее лицо:

— А ты? Желала бы владеть Птицеедом?

Она ответила без сомнения:

— Я колдунья. Как и большинство ветвей, не считая Белой, основную часть времени я получаю удовольствие от умения касаться дара. Некоторые из нас рождены именно для этого. Взять в пример мою мать. Даже зная все риски, что несёт для её тела Аметистовая ветвь, она колдовала, потому что не могла иначе. Это всё равно, что запретить обычному человеку любить. Лишить его… да нет, себя, такого права. Но всё наше сообщество очень сковано правилами колдовства, существующими изначально. Из-за редкости рун и их высокой стоимости, мы вынуждены ограничивать себя… в любви, если следовать моей аналогии. Часто чувствовать себя лишёнными жизни. Даже цели. Теперь говорят, что Светозарные сцепились друг с другом, только потому, что желали могущества, власти и силы, победы над другими, именно поэтому им требовался Птицеед. Но я начинаю задумываться, может они просто хотели, наконец-то, того же, что получил твой предок? Свободы. И настоящей жизни, которой нет ни у кого из колдунов. Это как пытаться летать в свинцовых башмаках. И со связанными крыльями. Так что я хотела бы, чтобы Птицеед был у меня. Глупо врать, в первую очередь самой себе. Но я также понимаю, он мало что изменит. Я не из когорты суани, вьитини и Светозарных. Руна снимет лишь одно ограничение, но если она будет лежать в моём кармане, секторов у меня не прибавится, и я всё равно буду стеснена в количестве заклинаний в сутки. Ну и солнцесветы, конечно… они нужны не меньше.

— К тому же, не стоит забывать, за Птицеедом придут другие. Начиная от Великих Домов и заканчивая чудовищами, живущими в Иле.

Ида в ответ щёлкнула пальцами, мол, ты сам всё понимаешь.

— Может, и хорошо, что руна исчезла вместе с Когтеточкой. Колдуны лишены соблазна, хотя у многих из нас есть мечта рано или поздно найти нечто подобное. Ну… или Когтеточку. Не зря же его ищут все эти столетия. Я ответила на твой вопрос?

— Да. И ценю твою честность, — я встал, начав собирать вещи. — Но мы ушли в рассуждениях как-то далеко, а гроза наоборот приближается. Идея с Печью мне не сильно нравится. Я предпочитаю обходить в Иле все рукотворные строения. Избушки, дома, фермы, посёлки, деревни, города, а тем паче сооружения, созданные теми, кто потом стал Светозарными. Не всегда, но обычно, в них не встретишь ничего хорошего. Так что стать гостем Печи я осмелюсь лишь если мы не найдём по пути подходящего укрытия. К тому же она может находиться, где угодно.

Ида указала на торчащие из озера опоры первых Небес.

— Лаборатория Мастера Ламп не может быть далеко от этого места. И полагаю, я видела её на горизонте. Если это конечно мне не почудилось в моих странных видениях. Там, слева, если долго идти по берегу, что-то появлялось из дымки.

Возможно. Сейчас ничего такого я не видел.

— Хорошо, — я принял решение. — Идём в ту сторону, а после, как совы решат… Давай я укорочу твой новый плащ. Надеюсь, росс не сильно им дорожит.

Оно появилось на фоне неба неясной громадной тенью. По мере нашего приближения, превратилось в серый невнятный силуэт, словно бы состоящий из кубов разных размеров, неровно поставленных друг на друга. Казалось, что верхний, лежащий на ребре, да ещё и с перекосом, вот-вот рухнет вниз, отчего содрогнётся земля, но он не падал уже пять веков и, полагаю, простоит ещё столько же.

Затем саван дымки отступил, открывая моему взору нелепое уродливое строение. Пожалуй, самое уродливое из всех, что мне довелось видеть. И я говорю не только о человеческих домах, но и о том, что я встречал в Иле. Так вот, если бы лорд-командующий объявил конкурс на самое безобразное здание, Печь получила бы первый приз, обогнав конкурентов на два соколиных корпуса.

Создавалось впечатление, что невероятно огромные куски сыра водрузили друг на друга, а после мимо них прошло жаркое летнее солнце, да так, невзначай, задело раскалённым боком. И сыр потёк, деформируя грани, раскалёнными тяжами сливая куски друг с другом, оползая, сжимаясь, раздуваясь пузырями, оплывая, выпуская почти мгновенно застывшие тонкие нити.

Нелепое, угольно-чёрное строение выглядело зловещим обожжённым дворцом Сытого Птаха, проигравшего битву и навсегда улетевшего отсюда в места ещё более жуткие и непригодные для людей.

— У меня исчезло малейшее желание искать там защиты, — сказал я Иде, останавливаясь. — На кладбище и то уютнее. Внутри может быть всё что угодно, включая гостиную Светозарного.

Она повернулась в сторону чернильных туч, лупящих беззвучными и пока ещё неблизкими молниями в воду взбудораженного непогодой, а потому ещё сильнее разволновавшегося озера.

— Хорошо, — по счастью, она не спорила. — Тогда у нас чуть больше получаса, чтобы найти что-то другое. У берега это делать бессмысленно.

Мы поднялись на каменистый гребень, и я присвистнул, наблюдая раковины моллюсков Осеннего Костра, ползущих и тут и там. Ветер дул в их сторону, так что «ром-ром-ром» я не услышал. Просто знал, что они поют, восхваляя и древних богов и свою повелительницу и всех сов в придачу.

К нашему везению, они были далеко от нас. Пока далеко. Но я не рискнул бы поставить монету Тигги, что во время грозы всё останется точно также.

— Как легко порой принимать сложные решения, — я потянул Иду назад. — Нас ждёт Печь.

— Да, — тут же согласилась она. — Думаю, это разумно.

Когда мы уходили, мне показалось, что один из золотоволосых обладателей раковины повернулся в нашу сторону, провожая взглядом и улыбаясь.

Здесь угадывалась дорога и какие-то фундаменты, оставшиеся от построек, не выдержавших взрыва первых Небес. Потом мы приблизились, нас укрыла густая тень Печи, Ида остановилась, задрав голову вверх, и сказала:

— В ней создали самое страшное оружие в истории. Выплавили, выковали и заставили служить. Десяток безумцев, верящих в то, что это вообще возможно. А теперь она заброшена.

— Не сказал бы, что сожалею.

— Иначе придумали бы что-то ещё? Гораздо более худшее?

— Есть и такая мысль. Посмотри — внешний фасад со стороны озера повреждён сильнее. А здесь местами всё, как прежде. Но окон нет ни тут, ни там.

— Мастер Ламп не любил видеть месяц. Считал, что тот хочет выведать его секреты.

Колдунья заметила мой взгляд, пожала плечами:

— Фрок отличный учитель. Историю Ила она рассказывает прекрасно.

Право, кажется, я много потерял, не слушая бабку.

Оставшиеся двести футов мы прошли по ровной площадке, ведущей к полукруглому зеву небольших врат. К моему удивлению — запертых. Створки, украшенные слюдяными чешуйками, собирающимися в изображение солнцесвета, соприкасались столь плотно, что я бы не смог просунуть между ними даже кончик ножа.

— Ну, может это и к лучшему, что Печь хранит старые тайны, — пробормотал я, отступая. До начала грозы оставалось несколько минут, и тьма наступала. Я едва видел силуэт Иды на фоне гаснущего неба. — Останемся в арке, у входа.

— Ни к чему. В Школе Ветвей точно такие же двери. Они сделаны для колдунов, чтобы не ходили посторонние. Требуется лишь солнцесвет и руна. На удачу, у нас есть и то, и другое.

Между её губ мягко мигнул лиловый свет, отразился от слюдяных чешуек нарисованного цветка, и дверь, замерцав, пропала, а Ида, глубоко вздохнув, крепко сжав мои пальцы, сделала первый шаг в неизвестность…

Звенели насекомые, похожие на цикад. Пахло жимолостью. Цветочный ярко-белый ковер с жёлтыми тычинками застилал стены, забираясь высоко вверх, выпускал отростки и усики, издавая чарующий медовый и очень нежный аромат. Так непохожий на обычный смрад Ила.

Тяжеленные каштановые люстры, растущие из стен, распускавшие огненные свечи, сияли столь ярко, что не оставляли места для теней, освещая пространство вокруг нас на сотни футов. Они ожили, расправились и вспыхнули, стоило нам оказаться здесь.

Чтобы всё хорошенько рассмотреть и оценить масштаб безумия, творящегося вокруг нас, я расположился прямо на полу, задрав голову, изучая пространство внутренности Печи.

Она была как башня, во всяком случае, у входа. Точнее, не башня, а поставленная вертикально труба, внутри которой мы и находились. По периметру — хаотичная мешанина из цветочных лестниц, древесных спиралей и сплетённых из побегов площадок, ведущих в какие-то проходы. Противоположная от нас стена была так далеко, что идти до неё пришлось бы минут десять, если бы её соединял мост.

Но моста не было.

Весь путь пролегал по корням и побегам, формирующим внутреннюю архитектуру и расположенным только вдоль стен. По сути, следовало пройти половину окружности чтобы оказаться на другой стороне.

В сорока шагах от площадки, где мы находились, начиналась вертикальная шахта, уходящая далеко вверх и вниз, во всяком случае я так думал, ведь свет каштановых люстр туда не долетал. Откуда-то из мрака слабый, но бесконечный ветер приносил запах медового клевера и сильной гари.

Всё свободное пространство шахты занимали цилиндрические маятники из тёмно-коричневого, покрытого коростой металла. Их верхние части тоже скрывались во мраке, и я видел лишь фрагменты этих огромных непонятных штуковин. И очень тяжёлых, способных одним ударом вынести ворота андерита и проломить его стены. Я не знаю, на чём они держались и что приводило их в движение, но это неумолимое бесконечное раскачивание из стороны в сторону смущало сознание. Я понимал, что хаос, происходящий передо мной, контролировало какое-то древнее волшебство, заставляя чувствовать холодок в животе.

Маятники двигались каждый со своей скоростью и в своём направлении. Казалось, ещё немного — и они врежутся друг в друга со страшным грохотом, а затем рухнут куда-то в недра, увлекая за собой невидимый потолок, и вся Печь, и так израненная ошибками колдунов прошлого, содрогнётся и, завалившись, опрокинется в озеро.

— Как… необычно, — прошептала Ида, делая маленькие, очень осторожные шаги к краю площадки и давя стебли жимолости, довольно проворно выдёргивающей побеги из-под её башмаков. — До сих пор в движении. Спустя столько лет…

Я не стал предупреждать её или говорить об осторожности. Думаю, сложно не заметить: один из маятников проходит так близко, что слышно тугое неприятное гудение.

— Зачем они?

— Наверное, это знают только Светозарные, — мне показалось она едва сдержалась, чтобы не коснуться пронесшейся мимо неё махины. — Но, полагаю, после того, как Печь ранили, они сбились с правильного хода.

— Но не сталкиваются друг с другом. Ты чувствуешь, что движутся не только маятники? Но и внутренние стены… Мы медленно скользим против часовой стрелки и почти совершили оборот.

— Мастер Ламп хотел подчинить время. И был помешан не только на фонарях. Возможно, это всё часть его великого эксперимента. По счастью, неудавшегося.

— Почему по счастью?

Ида, помедлив, отошла от края:

— Время — жестокий мучитель. Оно холодно, коварно, бездушно и бесстрастно. Время — почти что смерть. А научиться управлять смертью на самом деле, а не как Колыхатель Пучин, будоражащий кладбища, это опасное знание. Как бы это сказалось на Айурэ и нашей истории — я могу только догадаться. Спасибо Честному Лорду и Рабу Ароматов, что этого не случилось. Хотя… несколько странно благодарить таких существ…

Я помнил, что оба этих парня враждовали с Мастером Ламп ещё до того, как все они предали Когтеточку и стали Светозарными. И слышал, что это из-за их ошибок пострадала Печь и провалился первый эксперимент. Но теперь подумал: что, если ошибок не было, и авария, разнёсшая всё в округе, спланирована специально? Например, для того, чтобы маятники шли в разные стороны, точно безумные, а время осталось непостижимым, не превратившись в оружие?

Стоит как-нибудь обсудить это с Амбруазом и Элфи. Надо лишь выбраться отсюда.

— Очень странное место. Хоть совам скармливай это безумие.

— Ты не колдун, поэтому не видишь основ оставшегося порядка. Всё подчинено цели, которой были неудавшиеся эксперименты.

— Я вижу не порядок, а заросший луг.

— Ил — это колдовство. В той или иной степени. А оно здесь во многом подчинено цветам и растениям. Проявление магии в виде цветов у Светозарных и их соратников, к примеру. Или, далеко ходить не надо, те же солнцесветы — основа основ. А здесь следов старого колдовства разлито столько, что всё цветёт без малейшей капли света. Полагаю, что даже внизу, где были печи и мастерские, всё превратилось в прекрасные луга.

— Но мы не будем проверять.

— Конечно не будем. Это опасно. Там столько силы, что маятники до сих пор парят, словно безумные бабочки.

— Ты хочешь сказать, эти штуки ничем не прикованы к потолку?

Она улыбнулась:

— Нет, Раус. Никаких цепей, блоков или чего-то подобного. Ветер, дующий снизу, это дыхание остатков древнего колдовства. Он швыряет их, точно мячики для донга. Просто представь, какая сила тут была когда-то.

— Я слышу в твоем голосе гордость.

Ида убрала локон за ухо:

— И сожаление. Сожаления больше. Они бы добились настолько многого для людей, если бы не все накопившиеся противоречия.

— Имя которым одно — Птицеед.

— Отчасти. Наверное. Не знаю, — она выглянула через полупрозрачную дверь на улицу, убедилась, что там всё такой же густой мрак, и дождь тугой стеной хлещет по Илу. — Я говорила с матерью об этом. Сомневаюсь, что на них нашло общее безумие даже из-за такой мощной руны. Было что-то ещё. Люди не нападают друг на друга просто так, без старых обид.

— Ты мало была в Иле. Все, если долго находятся здесь, меняются. Впрочем, правду мы вряд ли когда-нибудь узнаем. Давай дождёмся, когда закончится ненастье, и уйдём отсюда.

— А если оно продлится полдня? Или несколько дней?

— Значит, будем ждать. У нас есть фляга воды, еды хватит ещё на сутки. Дальше посмотрим. Стоит отдохнуть перед долгим путешествием.

— А с ветром, который дует снизу, что мы будем делать? Точнее, что мне делать?

Я озадаченно посмотрел на неё:

— Требуются объяснения. Он опасен?

— Опосредованно. И только для нашего будущего, если случатся какие-то неприятности. В ветре старая сила и она жадная до чужого колдовства, поэтому забирает его. Я уже потеряла один угол на своём шестиугольнике, а значит теперь смогу использовать на одно заклинание меньше. Останемся здесь — все мои сектора опустеют.

Как-то, уже кажется очень давно, столько событий прошло, в Шестнадцатом андерите, я гадал, сколько у неё свободных заклинаний. Колдуны обычно о таком не рассказывают. Особенно незнакомым людям. Так что произнесённое ею сейчас — довольно высокая степень доверия, возникшего между нами.

— Сектора… — пробормотал я.

В её светло-карих глазах заплясали весёлые совята:

— У меня их два, если тебе интересно. И ещё полусектор. Очень не хочу их терять и восстанавливать. Они могут понадобиться в любой момент, хотя силы солнцесвета и не хватит, чтобы потратить их все.

Подсчёт не составлял труда. Два и половинка — пятнадцать заклинаний. Дери меня совы — это много. Обычно у колдунов в два раза меньше, чем у неё. Рут Иде благоволила.

— Тогда, и вправду, стоит уйти, хотя бы на время, — согласился я, думая, какие, куда более серьёзные, опасности могут ждать нас в глубине Печи…

Гул маятников стих за спиной, стоило лишь пройти по первому из коридоров, попавшихся нам на пути. Исчезли растения, сменившись простыми каменными стенами и пустыми дверными проёмами, ведущими в редкие комнаты.

Вместе с растениями пропали и каштановые люстры. Их сила уже не долетала сюда, и чтобы рассмотреть хоть что-то вокруг Ида использовала колдовство. По её распущенным волосам, в такт ударам сердца, стали пробегать волны кобальтового света, и вся причёска засияла, словно какое-то невероятное существо в волшебном лесу. Глаза тоже стали ярко-сапфировыми и в их глубине, отзываясь на магию, крутясь по радужке, словно стрелки по циферблату, заскользили золотые песчинки.

— Что? — спросила она у меня.

Я прочистил горло:

— Очень красиво.

— Спасибо. Они ведь тоже это должны были видеть? Светозарные. Красоту колдовства?

— Полагаю, да. Но после оно стало лишь инструментом к цели. Оружием.

— Средством выживания в Иле, — тихо прошептала Ида. — Ил медленно убивал их. Отравлял. А они сперва не понимали этого… Ведь на Когтеточку он не действовал? Значит, и другие будут в безопасности. Когда я думаю об этом, мне становится страшно. От трагедии, масштабе потерь среди лучших. Где та грань, когда легендарный герой становится легендарным злодеем? Хотела бы я заглянуть в прошлое. Хотела бы всё изменить. Впрочем, нет смысла жалеть о том, что никогда не случится и уже оставило след в настоящем. Давай побудем здесь, и вернемся ко входу через несколько часов. Возможно, гроза уже закончится.

Она расстелила плащ Ларченкова, мы сели в кругу кобальтового света. Её рука оказалась в моей, и мы слушали долетающий даже сюда стрёкот «цикад».

— Всё же странное это место, — сказал я.

— Для не колдуна. Школа Ветвей создана по подобию Печи. Во всяком случае, центральное здание. Я только оказавшись здесь — это поняла. Внизу мастерские, наверху лаборатории.

— Лаборатории?

— В Школе. А здесь должна быть лаборатория, где Мастер Ламп вместе с учениками и товарищами придумывал и испытывал свои открытия в магии. Где-то там, — Ида ткнула пальцем в потолок. — Возможно, старые архивы, библиотека…

Она заметила мою задумчивость:

— Тебе любопытно так же, как и мне?

— Есть немного, — признал я. — Не каждый раз удаётся оказаться в легендарных местах, связанных с моим предком. Тайны манят, а я слишком любознателен, и сейчас во мне борется осторожность с желаниями исследователя.

— Если говорить об опасностях, то здесь не может быть тварей Ила. Даже седьмых дочерей. Печать входных дверей способен открыть только колдун.

— Это меня и останавливает. Встретиться нос к носу с очередным суани — очень неприятная перспектива.

Она подумала немного:

— Они не обязательно должны быть здесь. Я не стану настаивать, ты специалист по Илу и лучше меня знаешь его опасности. Но я бы рискнула. Вряд ли когда-нибудь нам доведётся сюда вернуться.

— Знаю одно, мой брат точно не простил бы меня, оставь я вотчину Мастера Ламп без изучения, — вздохнул я. — Он назвал бы меня трусливым воробьиным хвостом.

— Никто не хочет прослыть воробьиным хвостом, — Ида не могла скрыть улыбку. — Давай узнаем, какие тайны скрывает Печь.