Радио в дни войны

Алексей Сурков В эфире — Красная площадь

Накануне отъезда на фронт, на второй или на третий день войны, я встретил на Пушкинской площади моего многолетнего коллегу по радиорепортажам поэта Виктора Гусева. Сообщив о своем назначении «заведующим литературой» в Радиокомитете, Гусев с ходу, не дав ни минуты на размышления, привел меня к микрофону и заставил читать опубликованные в «Правде» военные стихи — «Присягаем победой».

Это — мое второе выступление перед радиослушателями в годы Отечественной войны с немецко-фашистскими захватчиками. Первое было в воскресенье 22 июня, в ночном выпуске «Последних известий». Потом я уехал на Западный фронт, и, естественно, из лесов восточной Белоруссии и Смоленщины до микрофона было не дотянуться. До меня, правда, доходили сведения, что некоторые мои стихи и очерковая проза, написанные в первые месяцы войны, звучали в эфире. И вот подошла трудная осень и зима 1941/42 года. Фронт подкатился вплотную к Москве. В нескольких десятках километров от столицы гремела непрерывной канонадой огненная линия фронта. По нескольку раз в день объявлялись воздушные тревоги. Тысячи москвичей взбирались на крыши, спасая дома от зажигательных бомб. Над городом стоял гул залпов зенитной артиллерии, стальной скороговорки пулеметов. Ночное небо ощупывали ослепительно-белые лучи прожекторов. Время от времени грохотали разрывы бомб.

Но ни воздушные тревоги, ни пугающая близость фронта, ни разрывы фугасок ни на минуту не прерывали страстного радиоголоса Москвы, зовущего фронтовиков и тружеников тыла к подвигам во имя победы.

К тому времени вся, как мы говорили, «штатская» литература оказалась в чистопольской и алма-атинской эвакуации, и писатели были желанными гостями в радиостудиях дома на Малой Никитской. Иногда по нескольку раз в неделю выступали перед микрофоном спецкор «Правды» Владимир Ставский, время от времени появлявшийся в Москве Константин Симонов и я. Читали стихи, очерковую прозу, рассказывали о подвигах защитников столицы.

В первый день войны я написал два стихотворения — «Присягаем победой» и «Песня смелых». Не касаясь литературных достоинств своих творений, скажу, что каждой строкой я искренне пытался выразить сердечное волнение за судьбу Родины. Слова «Песни смелых» были положены на музыку композитором Виктором Белым. Впервые вокальное исполнение «Песни смелых» я услышал по радио, будучи на фронте в политотделе одной из дивизий. Я на всю жизнь запомнил встречу с девушкой-партизанкой, почти подростком, с которой меня свела военная судьба вскоре после победоносного завершения битвы под Москвой. Она рассказывала тогда:

— Идем мы лесом далеко друг от друга. Кругом стрельба… С непривычки страшно-страшно… Я иду и, чтобы себя подбодрить, шепчу одно и то же: «Смелого пуля боится, смелого штык не берет…» И знаете, помогло.

Очень взволновали меня ее слова. Я был и остаюсь бесконечно благодарен работникам Московского радио: они сумели донести строки моего стихотворения до самого сердца людей, для которых они были написаны.

В те дни довольно часто звучала по радио «Песня защитников Москвы», музыку написал Борис Мокроусов. Этой песне тоже дало широкую дорогу радио, хотя написана она была для кинофильма о разгроме немцев под Москвой. Но когда вышел фильм, песня уже «жила».

С первых дней войны мы почувствовали, что солдатское сердце ждет и ищет не только лозунга и пафосного призыва, но и теплого, лирического слова, чтобы разрядиться от перегрузки тем страшным, что обрушила на него война. По счастливой случайности, песня «Бьется в тесной печурке огонь» стала чуть ли не первой лирической песней, рожденной в пламени войны, принятой, как мне думается, и сердцем солдата и сердцами тех, кто ждал его с войны. Я не оговорился, сказав, что родилась она случайно. И даже не для печати. Это было шестнадцать «домашних» строк из письма жене. А написал я его в конце ноября, после тяжелого боя под Истрой, когда пришлось мне с гвардейским полком пробиваться из окружения.

Так бы и остались эти стихи частью письма, если бы где-то в феврале не появился в нашей фронтовой редакции композитор Константин Листов и не стал просить «что-нибудь, на что можно написать песню». И тут я, на счастье, вспомнил о тех стихах, разыскал их в блокноте и, переписав начисто, отдал Листову, будучи абсолютно уверен в том, что песни из этого лирического стихотворения не выйдет. Листов пробежал глазами по строчкам, промычал что-то неопределенное и ушел. Ушел, и все забылось.

Но через неделю композитор вновь появился у нас в редакции, попросил у фоторепортера Савина гитару и спел свою новую песню «В землянке». Свободные от работы в номере газетчики и наборщики с интересом ее прослушали. Всем показалось, что песня получилась. Листов ушел. А вечером после ужина Миша Савин попросил у меня текст и, аккомпанируя себе на гитаре, исполнил песню. Мише нравилась ее мелодия.

Некоторым блюстителям солдатской нравственности показалось, что строки «До тебя мне дойти нелегко, а до смерти — четыре шага» упадочнические, разоружающие. Просили и даже требовали, чтобы про смерть вычеркнуть или отодвинуть ее дальше от окопа. Но исправлять слова было уже поздно, песня «пошла» по всем фронтам — от Севастополя до Ленинграда и Полярного.

А, как известно, «из песни слова не выкинешь». Однажды пришло письмо от гвардейцев-танкистов. Сказав добрые слова по адресу песни и ее авторов, танкисты писали, что слышали, будто кому-то не нравятся слова «до смерти четыре шага». Гвардейцы высказали такое едкое пожелание: «Напишите вы для этих людей, что до смерти четыре английские мили, а нам оставьте так, как есть, — мы ведь знаем, сколько шагов до нее, до смерти».

Лучшая награда для поэта — когда песня согревает солдатские сердца, звучит в землянках, в час перед атакой, становится задушевной спутницей человека на войне. Несчетное количество раз песня звучала по радио в передачах «По заявкам воинов»…

Никогда не забуду вечер 6 ноября 1941 года.

Редакция наша стояла на рельсах на одной из маленьких подмосковных станций. В помещении бывшего детского сада дачного поселка мы, работники редакции фронтовой газеты «Красноармейская правда», собрались на торжественное заседание, посвященное 24-й годовщине Октябрьской революции.

Грустное это было торжество. Уже во второй половине дня начались воздушные налеты на столицу. Пушечные залпы и трескотня зенитных орудий были грозным аккомпанементом докладчику. Настроение у всех было, скажу откровенно, совсем не праздничное… И вдруг, как разорвавшийся снаряд, раздался чей-то голос:

— Товарищи! В Москве идет торжественное заседание!

Эта весть ошеломила нас. Мы не поверили. Мы думали, что кричавший человек что-то напутал…

Но из соседней комнаты, где на стене был укреплен черный диск репродуктора, зазвучала мелодия «Интернационала», а потом сквозь шипение и щелканье атмосферных разрядов мы услышали хорошо знакомый спокойный, глуховатый голос И. В. Сталина. В эфире звучали слова, полные высокого достоинства и сознания несокрушимой силы…

Тесной кучкой сбившись возле репродуктора, жадно ловили мы каждое слово, доносившееся к нам из глубины подземного зала станции метро «Маяковская», где происходило это заседание…

Я не преувеличиваю, мы почти физически ощущали, как убавлялась свинцовая тяжесть тревоги и боли, лежавшая на сердце. И легче стало дышать. И в глазах всех светилась влага вот-вот готовых брызнуть слез облегчения. И мы не стеснялись этих слез.

На другой день узнали, что столица традиционным парадом войск отметила славную годовщину. Нашей радости, гордости за Родину не было предела. Эта весть приумножила силы, утвердила уверенность в том, что придет, непременно придет рассвет на смену тягостной ночи, надвинувшейся с запада.

Младшее поколение, для которого военные события только история, вряд ли поймет те чувства, которые мы испытывали в тот вечер… Но так и было. События именно так запечатлелись в нашей памяти. Как писал Александр Твардовский, «тут не убавить, не прибавить…»

В предвоенные годы, начиная с 1933-го, я был непременным участником всех праздничных репортажей с Красной площади. В порядке самокритики скажу, что мы тогда мало импровизировали, переходили на чтение заметно «засушенных», заранее написанных текстов.

Война отменила эту практику. Мы подходили к микрофону, не стесненные рамками предварительно написанных выступлений, и это способствовало созданию атмосферы общения с радиослушателями от сердца к сердцу. И, насколько мне известно, за всю войну наша «радиолира» не исторгла ни одного неверного звука.

24 июня 1945 года, после большого перерыва, мы, старые радиорепортеры, вновь собрались в ГУМе около микрофонов, чтобы рассказать соотечественникам, как проходит парад победителей на главной площади нашего государства.

Погода не радовала в этот день столицу. Непрерывно моросил теплый летний дождь. Но он не испортил и не мог испортить радостное настроение. На площади царило всеобщее ликование. Маршал Советского Союза Г. К. Жуков принимал рапорт командующего парадом Маршала Советского Союза К. К. Рокоссовского. Мы рассказывали радиослушателям, что происходит на Красной площади, и любовались ладной кавалерийской посадкой двух прославленных полководцев…

С тех пор прошло тридцать лет. А я, как сейчас, вижу поразительную картину этого небывалого в истории человечества парада.

По влажной брусчатке Красной площади, четко отбивая такт торжественного марша, шли сводные полки всех фронтов и сводная колонна Военно-Морского Флота. И на груди каждого из идущих в строю маршалов, генералов, адмиралов, офицеров, солдат сияли созвездия боевых наград, знаков доблести и сыновней преданности Родине. Шли люди орлиного племени, овеянные славой легендарных побед. И несмолкаемыми перекатами «ура!» приветствовали они руководителей партии и государства, приветствовали партию — вдохновительницу их подвигов.

И как можно забыть те минуты, когда перед концом парада солдаты специального батальона бросили к подножию Мавзолея, к ногам народа-победителя мокрые тряпки гитлеровских знамен и штандартов — знаки недавней непомерной спеси захватчиков и поработителей…

Вечером, стоя на крыше здания Радиокомитета, мы рассказывали народу о том, как прекрасно московское небо, залитое морем разноцветных огней фейерверка, сотрясаемое залпами праздничного салюта. И невольно вспоминали грозное небо осени и зимы сорок первого года — в мерцании прожекторных лучей, в цветных нитках пулеметных очередей, в огненных вспышках разрывов снарядов зенитной артиллерии.

В тот памятный праздничный вечер я читал перед микрофоном строки, написанные на обугленной многострадальной земле в горьком июле сорок первого года: