Радио в дни войны

Николай Стор У стен Сталинграда

Эта ночь была удивительно странной: земля не дрожала, не слышно было гула самолетов, свиста мин, разрывов бомб. Небо было черным, и по нему не шарили больше лучи прожекторов. Казалось, суровая, тяжелая и мертвая тишина воцарилась над Волгой, над обугленной и обращенной в прах и пепел южноволжской твердыней.

Вадим Синявский и Николай Стор под Сталинградом. Январь 1943 г.

Накануне вечером я передал по военному телеграфу очередную корреспонденцию, адресованную в Москву, в редакцию «Последних известий по радио»:

«Битва в донских степях и у берегов Волги закончилась. Где-то уже у восточных границ Донбасса, в 500 километрах на запад от Волги, наши части преследуют остатки разбитых гитлеровских дивизий, а здесь все еще сопротивляются две фашистские группировки. Одна из них занимает в центре города вокзал и несколько примыкающих к нему кварталов, а вторая группировка — в северной части города, у Тракторного завода. Завтра мы станем свидетелями последнего боя у волжских берегов — наступает конец великой эпопеи. Начинается праздник на нашей улице…»

Было еще темно, когда я проснулся от сильного стука. За мной из Бекетовки прибыл связной офицер от начальника штаба 64-й армии генерал-майора И. А. Ласкина.

— Кто сейчас здесь из корреспондентов? — спросил генерал, когда я прибыл к нему. — Важное событие предстоит сегодня.

И генерал рассказал, что в 6 часов 15 минут из 38-й отдельной мотострелковой бригады было получено донесение о том, что в подвалах разрушенного здания универмага находится штаб 6-й гитлеровской армии. Командующему этой, уже разбитой наголову, армией Паулюсу было предложено сдаться, но он отказался принять представителя бригады, заявив, что может разговаривать лишь с «высшим начальником». Далее я узнал, что командующий 64-й армией генерал-лейтенант М. С. Шумилов поручил генерал-майору Ласкину быть этим «высшим начальником».

И вот в качестве военного корреспондента радио я вместе с приехавшим в те дни в Сталинград Вадимом Синявским сопровождаю генерала Ласкина и выехавших вместе с ним полковника Г. Лукина, подполковника В. Мутовина и майора И. Рыжова. Из Бекетовки до центра города нам предстоит совершить путь в 15–20 километров по единственной трассе, с которой уже убрана и сложена по обочинам, на радость нашим сборщикам железного лома, немецкая военная техника — разбитая, сожженная, приведенная в полную негодность. Навстречу нам плетутся широкими колоннами немецкие солдаты, офицеры, генералы, вчера еще сражавшиеся против Красной Армии, вчера еще ждавшие спасительного чуда.

Наш рыжеусый солдат, регулирующий движение у моста, автоматически, через каждые три минуты, отдает команду:

— Ахтунг!.. Солдаты идут прямо, всем офицерам — направо, генералы — налево, к автомашине.

Мы едем очень медленно. То и дело приходится объезжать свежие воронки, упавших на заледеневшей дороге немецких солдат. Их едва успевают подбирать санитарные машины.

Но вот, распутав лабиринт улиц, переулков и тупиков, мы выезжаем на главную площадь. Еще недавно здесь стояло здание Радиокомитета, в студии которого я трижды в сутки говорил у микрофона:

— Внимание! Говорит Сталинград. Наши доблестные войска продолжают отстаивать каждую улицу, каждый дом…

Я не увидел этого дома, не увидел и стоявшего поблизости здания театра. А от универмага остался лишь остов.

К нам подошли командир бригады полковник И. Д. Бурмаков и его заместитель по политчасти подполковник Л. А. Винокуров. Они доложили генералу Ласкину обстановку.

И вот генерал в сопровождении нескольких офицеров, двух автоматчиков и корреспондентов «Последних известий по радио» направился к разрушенному зданию универмага.

Площадь пуста, если не считать мертвых. Тела гитлеровских солдат, распластанные на запорошенном снегом асфальте и каменных плитах, густо усеяли площадь. Нам приходилось все время переступать через этих, казалось бы, вцепившихся в камень и асфальт мертвецов в шинелях мышиного цвета.

Немецкие часовые, пританцовывая на морозе, стояли у железных ворот. Неподалеку, дымя цигарками, шагали взад и вперед наши автоматчики. На них были отличные полушубки.

Немецкие часовые не крикнули нам «хальт!», они угодливо распахнули покривившиеся железные ворота, и мы вошли во двор. Тут было много немецких офицеров.

Генерал Ласкин шел первым, мы за ним. Перед нами раскрывался живой коридор, ведший к подвалам универмага, вернее — к автомобильному съезду в его подвалы.

По этому съезду мы и спустились в темный широкий коридор. Здесь горели огни — сплющенные стаканы снарядов с налитым в них бензином, газолином, маслом, керосином. Длинные языки пламени качались в морозном воздухе, огромные людские тени метались по стенам и потолку этого бесконечного коридора.

— Прошу сюда, — сказал на чистейшем русском языке шедший рядом с нами немецкий офицер и распахнул тяжелую дверь.

Мы вошли в темную комнату, в которой горели свечи. Здесь также было много офицеров.

— К вам прибыл русский генерал Ласкин, — сказал по-немецки наш переводчик.

Немцы мгновенно встали.

— Кто здесь старший? — спросил Ласкин.

— Я, — послышался хриплый голос из темноты.

— Кто вы?

— Начальник штаба Шмидт.

— Я прибыл, — сказал Ласкин, — для принятия капитуляции. Мне нужно видеть генерала Паулюса.

— Фельдмаршала, — поправил Шмидт. — Сегодня ночью мы получили по радио приказ фюрера: Паулюсу присвоено звание фельдмаршала. Я жду ваших условий капитуляции, чтобы передать их фельдмаршалу.

— Условия не сложны: на милость победителя!

Шмидт не сразу понял предъявленное ему условие. Немецкие офицеры, очевидно знавшие русский язык, стали ему объяснять. Шмидт закивал головой.

— Что требуется от меня в первую очередь? — спросил он.

— Нужен ваш приказ войскам о прекращении огня и о сложении оружия…

Шмидт при свете свечей и нескольких услужливо подставленных к нему коптилок сел писать приказ командующему Южной группировкой генералу Раске. Раске стоял за его спиной.

Генерал Ласкин назначил вокзальную площадь местом складывания фашистского оружия. Получив приказ, Раске сложил его вчетверо, засунул в боковой карман мундира и, щелкнув каблуками, удалился.

— Мне нужно видеть Паулюса, — требовательно сказал Ласкин.

— Паулюс сейчас одевается. Вы увидите его, как только он будет готов, — ответил молодой щеголеватый блондин.

— А кто вы? — резко спросил Ласкин.

— Полковник Адам, адъютант фельдмаршала.

— Я требую, — сказал генерал Ласкин, — предъявить мне карту минирования. Начнем разминирование. Передайте фельдмаршалу, что через сорок минут мы вместе с ним и его штабом должны оставить это помещение.

Шмидт и Адам скрылись в соседнем помещении. К Ласкину один за другим подходили немецкие офицеры. Они поочередно докладывали, сколько винтовок и пулеметов уже сложено на вокзальной площади, спрашивали, что делать дальше, куда идти.

Вернулся Шмидт и попросил повременить еще десять минут.

Затем появился Адам и театрально распахнул дверь.

— Фельдмаршал, — сказал он, обращаясь к Ласкину, — готов вести с вами переговоры.

Вслед за Ласкиным мы вошли в соседнее помещение. Здесь также горели свечи. Паулюс приподнялся, но тут же сел и опустил голову.

— Паулюс, — представился он.

— Знаете ли вы наши условия? — спросил Ласкин. Паулюс утвердительно кивнул головой.

— Дайте немедленно приказ Северной группировке о прекращении огня и о полной капитуляции, — сказал Ласкин.

Паулюс поднял голову. Минуту он смотрел на нас. Потом ответил:

— Нет, я не могу отдать такой приказ! Я у вас в плену. А приказы немецкого офицера или генерала, находящегося в плену, недействительны для немецких войск. Не настаивайте на этом, встаньте на минуту на мое место, тогда вы поймете меня.

Паулюс рассказал о том, что он пережил за последний месяц, видя бессмысленно гибнущих солдат, орды голодных и больных, ползущих к тушам дохлых лошадей…

Я рассматривал последнее убежище фельдмаршала. Это было складское помещение, сплошь закопченное, находящееся ниже поверхности земли на 10–15 метров. По потолку тянулись трубы, провода и все, что относится к подземному хозяйству. У стены против кровати стояло раскрытое фортепьяно. На столе — толстый сборник нот в красном бархатном переплете, большая черная пепельница — осколок снаряда с напаянными на него гильзами винтовочных патронов. Вокруг стола — Паулюс, Шмидт, Адам, генерал Ласкин и сопровождающие его офицеры.

— Вы готовы? — спросил Ласкин.

— Куда мы поедем? — поинтересовался Паулюс.

— В штаб.

— А куда именно?

— Вы увидите.

Паулюс попросил разрешения, чтобы его сопровождали Шмидт и Адам, и он хотел взять с собой некоторые личные вещи.

На площади стояли наши машины. В первую сели Ласкин и Паулюс, во вторую — полковник Лукин и Шмидт, в третью — трое офицеров и Адам. Кортеж завершали военные корреспонденты.

Мы поехали обратно в Бекетовку мимо все еще плетущихся беспрерывной вереницей гитлеровских солдат. Фельдмаршал не смотрел по сторонам, но его все равно узнавали солдаты и офицеры той самой армии, которой он кончил командовать всего несколько минут назад.

У Ельшанки затор. Пленные останавливались у моста, пропуская наши машины.

Мы подъехали к Бекетовке, и здесь я опять увидел рыжеусого солдата-регулировщика. Он уже охрип.

— Ахтунг! — оипел он. — Которые солдаты, давай прямо, офицеры — направо по проулочку, генералы — сюда, к автомашине…

Мне хочется привести несколько строк из статьи Вадима Синявского, опубликованной в многотиражке «Говорит Москва» в январе 1963 года.

«В помещении штаба был уже установлен микрофон. Наш скромный шоринофон ожидал начала записи первого официального допроса фельдмаршала. Тут мы разделились. Стор остался на допросе, а я, подготовив первую часть корреспонденции, побежал на узел связи. Я диктовал девушке-оператору, которая сидела у аппарата Бодо. Она не сказала мне ни слова, но ее большие, раскрытые до предела глаза лучше всего говорили о сенсационности материала. Минут через пятнадцать после начала сеанса связи с Москвой нас перебили. Это было Совинформбюро. Оно просило согласия немедленно передавать нашу корреспонденцию за рубеж. Естественно, что возражений не было, и я дал согласие за себя и за Стора.

Когда закончился допрос… мы со Стором поменялись обязанностями. Он закончил передачу нашей корреспонденции в Москву, а меня окружили корреспонденты. Они знали, что только я и Стор были в момент пленения».

В штабе 64-й армии нас уже ждали. Застрекотали аппараты кинооператоров, защелкали фотозатворы. Сняв в передней свои шинели, в кабинет к генерал-лейтенанту Шумилову вошли Паулюс, Шмидт и Адам.

Шумилов, как бы не догадываясь в чем дело, спросил:

— Кого имею честь видеть?

— Я фельдмаршал Фридрих Паулюс, со мной начальник штаба Артур Шмидт и мой адъютант полковник Адам.

— Могу ли я видеть ваше удостоверение личности? Я впервые слышу, что Паулюс — фельдмаршал, — сказал Шумилов.

— У меня есть только солдатская книжка, — сказал Паулюс.

Шмидт опять рассказал, что истекшей ночью был получен приказ фюрера о присвоении Паулюсу звания фельдмаршала и что фюрер лично на него возложил полную ответственность за безопасность Паулюса.

Шмидт подтвердил правильность сообщений Совинформбюро о разгроме армии, но отказался назвать число разбитых дивизий.

— Ничего из того, что может повредить немецкой армии, вы от меня не узнаете, — сказал он.

— Вашей армии уже не существует, — улыбнувшись, ответил Шумилов, — а перечень всех дивизий и полков, подчинявшихся вам, у меня на столе. И список всего командного состава также у меня… Ну, словом… Сейчас уже первый час дня. Насколько я понимаю, вы еще не завтракали. Я предлагаю вам скромный стол.

Тут снова поднялся Шмидт.

— Мы можем принять ваше предложение о завтраке только при условии, что на столе будет сугубо солдатская еда и что об этом завтраке ни слова не будет в печати.

— Безусловно! — ответил Шумилов. — Все будет очень скромно. Вы получите сугубо солдатскую еду. Завтрак будет неофициальным, и никто из русских не будет сидеть с вами за столом.

— В таком случае мы согласны, — сказал Шмидт.

Аудиенция у командующего 64-й армией закончилась.

Через час мы отправились в село Заварыгино, в 25 километрах от Сталинграда, к командующему Донским фронтом генерал-лейтенанту К. К. Рокоссовскому.

У моста перед Ельшанкой все тот же регулировщик отдавал приказания:

— Ахтунг! Которые солдаты — прямо…