Радио в дни войны

Савва Морозов Он был настоящий парень

Так назывался один из юношеских рассказов Евгения Барского. Так мне хочется озаглавить эти страницы, посвященные покойному другу…

Евгений Барский

…С пожелтевших листов фотобумаги смотрит на меня Женя Барский — такой, каким помню я его в жизни. Всюду он улыбается, всюду приветлив, хоть снимки и сделаны в разные годы, под разными широтами.

Вот Женя в перепачканной мазутом майке стоит на палубе танкера. На оборотной стороне карточки — стихотворная подпись:

«Романтичный моторист», автор этих шуточных строк, — он сам, заведующий морским отделом газеты «Водный транспорт». Летом 1935 года, выполняя задание редакции на Каспии, Барский плавал на танкерах в составе машинных команд. Любая должность там была привычной ему, бывалому моряку.

На другой фотографии — он рядом с белой медведицей на фоне заснеженной бухты. Это снято в 1938-м, в Арктике, когда коммунист Барский был парторгом коллектива в молодом, тогда еще только строившемся порту Тикси близ устья Лены.

Третий снимок был проявлен, отпечатан и прислан в Москву из-под Киева в конце лета 1941 года, когда Жени уже не было в живых.

Уроженец Закавказья, он пятнадцати лет пошел землекопом на стройку ЗАГЭС. Земо-Авчальская гидростанция, одна из первых по ленинскому плану ГОЭЛРО, сооружалась неподалеку от его родного Тифлиса. Потом, попав в Москву, Женя был послан биржей труда на завод «Котлоаппарат» в слесарные ученики. Там он вступил в комсомол. Через несколько лет высококвалифицированный электрик Барский по партийной мобилизации был командирован в Черноморский торговый флот.

В редакцию «Рабочей газеты» — она помещалась тогда по соседству с Охотным рядом — Женя пришел со стихами и путевыми очерками о дальнем плавании. Стихи и очерки понравились. Но автор ни за что не соглашался, чтобы их печатали за подписью «рабкора-моряка».

— Значит, плохо написаны, — с усмешкой и легкой обидой говорил Барский новым своим редакционным знакомым. — Что ж, если плохо — забракуйте. А то вы вроде извинения просите у читателя: не судите, мол, строго: рабкор-моряк, что с такого взять…

И года не прошло, как новые редакционные знакомые стали закадычными друзьями Жени, а сам он — штатным сотрудником сначала «Рабочей газеты», а затем созданной на ее основе ежедневной отраслевой газеты «Водный транспорт».

Была славная пора пятилеток. «Рабочка» посылала выездные редакции в Донбасс и на Магнитострой, спецкоры «Водного транспорта» были непременными участниками первых экспедиций по Северному морскому пути.

К Барскому в редакцию часто приходили капитаны судов, работники портов, партийные и комсомольские активисты с Черного моря и Каспия, с Волги, из речных и морских бассейнов Сибири и Дальнего Востока. Для всех находился у него дельный совет: как лучше подать то или иное выступление в печати, как разумнее, правильнее поставить на страницах газеты тот или иной вопрос. Даже к самым мелким бытовым делам людей почти незнакомых он относился участливо.

В этой связи вспоминаю, как мы подружились.

И полгода не прошло после моего поступления в редакцию «Водного транспорта», как выпала мне командировка в Арктику. В то время в глазах двадцатилетнего юнца это выглядело сверхъестественным счастьем. Озабоченный сборами и предстоящим отъездом, я столкнулся в редакционном коридоре с рослым, плечистым парнем немного старше меня.

— К медведям собрались? — спросил он с улыбкой. — Что ж, завидую. Только имейте в виду, там холодновато… Как у вас насчет одежи-обужи, а?

Я развел руками — добыть теплое обмундирование летом 1933 года в Москве было делом мудреным.

— Шапку пыжиковую могу предложить, — радушно произнес Женя Барский, — феноменальной теплоты сооружение, доложу я вам. В такой хоть до полюса пёхом топать. — И, заметив мою стеснительность, добавил: — Э-э, чего там… Взаимопомощь — закон моряков. Завтра принесу примерить.

Через полгода, возвратившись из своей первой поездки в Арктику, я сел за стол в тесной комнатке на пятом этаже. Напротив стоял стол Барского.

— Ну как, товарищ Амундсен, экзотики, романтики хватил? — посмеивался Женя. — Теперь, брат, займись-ка скучной прозой. Имей в виду, наш отдел недаром именуется эксплуатационным. Эксплуатировать тебя буду нещадно. — С этими словами он протянул мне пухлую папку рабкоровских писем. — Подготовь подборочку. Мы сейчас большой рейд проводим по портам. — И с иронической улыбкой процитировал привычные фразы из очередной передовой: — «График еще не стал железным законом движения…», «Порты еще являются кузницей простоев…» Ты уж, пожалуйста, язычок почисти, чтоб поменьше было этого канцелярского сукна.

Вечерами, когда мы поднимались из-за столов и в комнате было сизо от табачного дыма, Женя спрашивал меня:

— Книжку-то об Арктике пишешь?.. Смотри, черт, пиши, не ленись, а то совсем тут погрязнешь в подборках…

Сам он регулярно привозил очерки из своих частых поездок. С продолжением из номера в номер, печаталась в «Водном транспорте» повесть Барского «Малый каботаж» — о моряках черноморских танкеров.

Вместе задумали мы написать документальную повесть о полярниках, о преобразовании Крайнего Севера и с этой целью собрались на двухгодичную зимовку. В пустынной бухте Нордвик, где геологи обнаружили признаки нефти, намечалось большое строительство, создание этакого «арктического Баку». Но увы, не повезло ни геологам Нордвика, ни нам с Женей в наших литературных замыслах. Нефтяные месторождения оказались недостаточными для развития промыслов, а экспедиция, в которой мы участвовали, так и не достигла цели.

Из-за тяжелых ледовых условий первое судно не дошло до Нордвика. Барский доплыл до Диксона, где Политуправление Главсевморпути назначило его редактором только начинавшей издаваться там многотиражной газеты и вновь организуемого радиовещания. А я на другом пароходе, который из-за возникшего пожара едва не погиб, проболтавшись недели две между островом Колгуев и Карскими воротами, возвратился на Большую землю, как говорится, не солоно хлебавши…

— Не судьба, старик. Не получились из нас братья Лаптевы, — говорил Женя в микрофон Диксоновского радиоцентра поздней осенью 1936 года. А я слушал его, отвечал на его вопросы в Москве, на улице Разина.

По тем временам прямой радиотелефонный разговор Диксон — Москва казался сенсационным. Но все-таки я чувствовал себя как-то неловко: «Вот втравил друга в поездочку…»

Первые политотдельские газеты Крайнего Севера «Полярная звезда» на Диксоне и «Стахановец Арктики» в Тикси подписывал ответственный редактор Е. Я. Барский. Всего в общей сложности на этих двух зимовках, двух стройках крупнейших портов Арктики, Евгений Яковлевич провел три года.

Возвратившись в Москву, он привез не только пухлые подшивки, которые затем бережно хранил в своем книжном шкафу, но и папки с листами машинописного текста, толстенные общие тетради, исписанные вдоль и поперек то чернилами авторучки, то тупым карандашом.

— Мерзнут там чернила, когда на дворе минус сорок… Пока едешь на собачках, такого насмотришься, что обязательно записывать надо, — увлеченно рассказывал мне Женя, давая читать путевые свои дневники, читая вслух готовые, перепечатанные на машинке рассказы.

Друзья слушали, дружно хвалили, советовали нести в толстые журналы.

— Э-э, нет, — отмахивался Барский, — рановато, братцы. Хочется, чтобы о северных моих друзьях разговор получился обстоятельный, уважительный. Не так чтобы какие-то байки. Понимаете?

Под «уважительным разговором» он разумел собрание литературных портретов, сборник сюжетных новелл о явлениях, типичных для нового, советского образа жизни в «краях нехоженых троп и непуганых птиц». Героями Барского были охотники и авиаторы, ученые и моряки, люди трудных, крутых судеб и ярких, самобытных характеров. Многих из них я вижу и сейчас перед собой — с такой любовью и теплотой, с таким дружеским юмором писал о них Женя. Подготавливая сборник к печати, Барский продолжал редакционную работу в Москве — сначала в «Известиях», потом на радио. В коллективе «Последних известий», работая ответственным секретарем редакции, Евгений Яковлевич был избран парторгом и членом партийного бюро Всесоюзного радиокомитета.

В числе трех первых военных корреспондентов радио отправился он на Юго-Западный фронт в начале июля 1941 года.

Тяжелые оборонительные бои с рвавшимися вперед гитлеровскими полчищами наши войска вели уже на Правобережной Украине, неподалеку от Киева.

Во многих местах — и на переднем крае и на боевых аэродромах — успевал побывать за двух-трехдневную отлучку из Киева военный спецкор Барский. Всегда, не реже чем раз в два-три дня, он «обстреливал» стенографисток залпами из своего блокнота. Одна из таких корреспонденций — о подвиге санитара — особенно запомнилась нам. Когда в ночном выпуске диктор объявил: «Наш военный корреспондент Барский передает с Юго-Западного фронта», все, кто работал в «Последних известиях», не могли сдержать слез… Утром этого дня из Киева был принят по телефону очередной репортаж Барского, а под вечер пришла телефонограмма из Политуправления фронта: «С глубоким прискорбием извещаем…» Евгений Барский был убит прямым попаданием авиабомбы в танк, когда вместе с экипажем шел в бой. Товарищи похоронили его неподалеку от Киева в братской могиле.

Много раз за четыре года войны встречал я друзей Жени — и на подмосковных рубежах, и в освобожденном Харькове, и в полярную ночь на полуострове Рыбачий за Мурманском. Куда бы ни приводили меня военные дороги, всюду находил я среди фронтовиков людей, которые помнили Барского по комсомолу, по флоту, по зимовкам в Арктике, по московским редакциям. Сотни людей помнят, любят его и теперь.