Радио в дни войны

Павел Мануйлов Пути-дороги фронтовые

На пятый день войны мы, радиокорреспонденты Александр Фетисов и я, приехали в Киев. С вокзала направились в Политуправление Юго-Западного фронта.

— Корпус военных корреспондентов пополняется! — приветливо встретил нас батальонный комиссар. — У меня к вам просьба: помогите фронтовому вещанию «Говорит Юго-Западный фронт». Работы у них по горло.

Предложение батальонного комиссара нам было, как говорится, на руку: еще один источник информации.

Остановились в гостинице «Континенталь», где уже обживались военные корреспонденты центральных газет. Я поселился в комнате с Аркадием Гайдаром.

Аркадий Гайдар

— Давай располагайся, дитя эфира.

— И сын Сибири, — добавил я.

— Здорово! Твои предки знавали вояк в железных касках, — рассмеялся Гайдар.

— И рубили крепко, — в тон ему добавил я. Гайдар вышагивал по комнате, что-то обдумывая.

— Собираемся в 5-ю армию. Присоединяйся к нам, — предложил он.

Так началась моя жизнь военного корреспондента.

Первая передача для «Последних известий по радио» — очерк о подвиге славного сибиряка А. Фоминых.

На реке Буг, прикрывая отход нашего батальона на новые позиции, Александр потопил несколько лодок с фашистскими солдатами, пытавшимися переправиться на другой берег. Гитлеровцы забрасывали окоп Фоминых снарядами, строчили из пулеметов. Александр переходил из одного укрытия в другое и открывал огонь, как только фашисты начинали переправу…

Когда ожесточенные бои разгорелись под Киевом, можно было из города пешком добираться до передовых позиций. Военные корреспонденты бывали в полках, в ротах, встречались с бойцами, а вечером рассказы воинов звучали в передачах Центрального радио и фронтового вещания «Говорит Юго-Западный фронт». Летчик Дмитрий Зайцев, парень лет двадцати, туляк, тараном уничтожил немецкий самолет. Зайцев прилетел на У-2 в редакцию фронтового вещания. Во дворе на бревнах, которые были в три ряда на катаны над щелью, сидели писатели, военные корреспонденты центральных газет и радио. В центре — Д. Зайцев, общительный, веселый и приветливый парень.

— Вас, корреспондентов, интересует, как я его сбил, — начал беседу Д. Зайцев. — Трудненько рассказать. Ну, было так: барражирую я на своем ястребке в своем небе. Летаю и, как говорится, смотрю в оба по сторонам. Вдруг вижу: немец! Он идет к Киеву. Летит над нашей землей. Ишь ты, ему «простора» захотелось. Внизу под ним советские села. Жили наши люди мирно, строили, мечтали о еще лучшей жизни. А он летит с бомбами. Куда сбросит? На Киев или на села. Враг несет смерть моим согражданам: матерям, сестрам, женам, дедам, детям. Нет, не дозволю! Не упадут твои, стервятник, бомбы, мысленно веду разговор с противником. Нет, я не волновался. У меня созревал план возмездия. Коротки минуты на раздумья, когда видишь в небе врага. Вот уже и Киев близко. Я настигаю немца. Стреляю из пушки. Неудача, промахнулся. Он заметил меня и, вижу, прибавил скорость. Ох, уйдет! Но летит тяжело, нагружен до предела. Груз тянет его вниз. Уйдет или сбросит груз на Киев? Была не была, а сейчас схвачусь. Сделал «горку» и пошел на предельной скорости на сближение. В уме уже все решил: таранить, но так, чтобы свою машину сохранить. А что, если «костылем» полоснуть? Попробую. Вот и самолет врага — рядом. Проношусь над ним и режу «костылем» спину бомбардировщика. В какую-то секунду тяну руль на себя. Оглядываюсь, немец падает вниз, падает и разваливается… У меня мотор заглох. Снижаюсь, выбираю площадку и сажусь. Вот, товарищи корреспонденты, и весь мой сказ…

С этим рассказом вышел в эфир герой-летчик Дмитрий Зайцев… Однажды Гайдар достал полуторку, и мы отправились в 5-ю армию, под город Малин. Ехали зигзагами: то оказывались на флангах немцев, то почти в тылу у них. Линия фронта была изломана, и маршал С. М. Буденный назвал такое положение «слоеным пирогом».

В деревнях встречали нас люди с тревогой в глазах. Вечерами старики, женщины и дети обычно сидели на завалинках, притихшие, слушали орудийные громы. «Неужто придут сюда немцы?» — спрашивали они приезжих. До сих пор у меня перед глазами старик еврей, похожий на библейского пророка. «Жена больная. Куда мне с ней? Может, и не тронут, а? Ведь и они не нехристи», — говорил старик, смахивая слезы. Потом, через два с небольшим года, мне снова довелось побывать в этой деревне. Нет, не пощадили немцы старика. Выбросили из дома больную старуху и пристрелили, старика замучили…

Дорогу в 5-ю армию выбирал Аркадий Гайдар. Карта лежала у него на коленях. Помню, низко над нами пролетал самолет. Услыхав шум мотора, шофер свернул было на обочину, но истребитель качнулся раза два, извещая нас: «свой». По пути встретили небольшую колонну пленных немцев. Их конвоировали в глубь тыла. Все в них было чужое, нам враждебное: зеленые шинели, неуклюжие головные уборы, бледные испуганные лица.

Начался лес.

— Скоро будем на месте, — сказал Гайдар.

И верно, лесная дорожка привела нас в штаб 5-й армии. Не мешкая, мы пошли по отделам штаба. Встречались с людьми, которые только-только вернулись с передовой. Беседовали, все самое важное заносили в записные книжки.

Нам сразу понравился старший лейтенант Прудников — этакий крепыш, с фигурой спортсмена, общительный человек и умелый воин. Почти всю ночь он рассказывал нам о военной дороге батальона. Прошло много лет, а у меня сохранилось в памяти лицо Прудникова, отличного военачальника, образованного человека, доброго товарища солдат. Это на их плечи, кадровых командиров и солдат, легли трудности первых дней войны. Они не дрогнули, выдержали натиск врага и потрепали немецкие части.

Утром мы пошли в роты. Весь день пробыли в окопах с бойцами. Сколько боевых эпизодов записали мы!

Вернулись в Киев. Ночью писали — каждый свое. Я работал над рассказом о шофере. Спасая тяжело раненного полковника, он торопился в госпиталь. Самый короткий путь был по шоссейной дороге, по которой шли немецкие танки. Что делать? Шофер в сумерки свернул на шоссе и, обгоняя немцев, погнал машину. Он так лихо ехал, что гитлеровцы растерялись и не сделали ни одного выстрела по машине. Шофер доставил полковника в госпиталь и этим спас ему жизнь.

Рано утром я передал рассказ по телефону в Москву. На другой день шел с Гайдаром по городу. Слышу, по радио передают что-то знакомое. Остановились у репродуктора. Диктор читал мой рассказ «Человек, обогнавший смерть», написанный ночью. Потом этот рассказ был напечатан в журнале «Смена».

За войну я встречал много ярких, самобытных людей. Как-то, возвращаясь из подразделения, расквартированного в большом лесу, я оказался на окраине села Бровары. Сел на бревнышко, а рядом — баня, рубленная из желтых сосновых бревен. В баню шли бойцы, весело переговаривались, шутили, смеялись. Рядом со мной присел солдат лет тридцати пяти. Достал кисет, развернул, оторвал лоскуток бумаги, сделал «козью ножку» и неторопливо, предвкушая удовольствие, насыпал махорку. Про себя я с завистью отметил: «Моршанская. Крепкая». Такую махорку мы любили. Ее не могли заменить и высокосортные папиросы.

Задымил солдат, взглянул на меня и подал кисет. Закурил и я. И потекла беседа. Больше говорил Иннокентий Сургутский, а я слушал.

— Фашиста бить можно, — рассуждал солдат. — Я это вывел из лично своих наблюдений. Нам, правду сказать, было нелегко, но фашисты усеяли нашу землю мертвыми телами. Потрепали мы их, ох потрепали. Теперь-то наша часть на отдыхе. Пополняемся. Был у нас урон.

Полк наш отступал с боями. А туг прорвалась немецкая колонна танков, да с пехотой. Дай, думаю, посмотрю вблизи, что это за вояки фашисты. Так, залег в пшеницу, метрах в пятидесяти от дороги, и посматриваю. Прут вражьи танки, а я гляжу и гляжу. Эх, думаю, вот бы нас, ну одну роту, да с пушками, да пулеметика два — и конец всей колонне. Лежу и сам с собой разговариваю: «Иннокентий, фашистов можно бить, ей-ей, можно. Только побольше дисциплинки, спокойствия да дымку порохового понюхать». Ну, наша часть понюхала. Ох и будем колошматить фрица, как вернемся на передовую! Рассмотрел я у них одежонку, обувку. До зимы выдюжат, а там с такой обувкой и одежонкой горе помыкают. Не ахти их одевают. А дисциплинки надо нам побольше. Ты вот сидишь со мной и говоришь: «Уехал в командировку». Нет, не так надо: «Убыл в командировку». Не «питаться», как ты выражаешься, а «довольствоваться». Не «приехал», а «прибыл». В армии все должны говорить на одном языке. Ты, дружище, поверь мне: ох, и намнем бока фашистам. Да так намнем, что долго не оклемаются. До Берлина дойдем. Дай, боже, и мне дожить до того дня. Доживу! Я, дружище, живуч. Самолетиков у нас прибавится, автоматики начали поступать, и фрицы все гуще падают. Попомни, будем в Германии!..

Иннокентий Сургутский выступил в передаче «Говорит Юго-Западный фронт». Редакция получила много откликов на рассказ бывалого солдата.

Объем работы все увеличивался, и Политуправление фронта освободило Фетисова, Барского и меня от совместительства. Теперь мы, радиокорреспонденты, трудились только для «Последних известий по радио».

Набирало силу партизанское движение. Все активнее стали действовать партизанские отряды. Меня перевели на Брянский фронт. Здесь я встречался с командирами и бойцами партизанских отрядов, которые действовали в брянских лесах. Здесь же познакомился с разведчицей Аней. Я и сейчас помню эту невысокую миловидную девушку лет восемнадцати с коротко подстриженными волосами, с добрыми серыми глазами. Она бывала в оккупированных деревнях, на железнодорожных станциях, собирала данные о противнике, а потом каким-то чутьем узнавала «стыки» и пробиралась в штаб с подробным донесением.

Помню и командира отряда Деда. Отряд его действовал на Брянщине. Но о нем знали и на Смоленщине и на Украине. Дед не проиграл ни одного боя с фашистами. Да и отряд его вооружался в основном за счет гитлеровцев. Он появлялся там, где немцы группировали войска, готовясь к наступлению. Партизаны взрывали эшелоны противника и валили под откос. Это была «рельсовая война».

После разгрома фашистских войск под Сталинградом характер работы военных корреспондентов во многом изменился. Если в первые месяцы войны мы передавали много «боевых эпизодов», прославляя отдельных воинов или подразделения, которые показали доблесть в боях с фашистами, то теперь надо было делать обобщения, обозревая наступательные бои целого фронта.

Когда началось освобождение стран Европы, в статьи, очерки вошла новая тематика — дружба народов.

Радостно, как братьев, встречали советских воинов поляки. Гитлеровцы попытались укрепиться на Висле. Но наши части буквально на их плечах преодолели могучую реку и захватили плацдарм на левом берегу. В бой вступали все новые части, расширяя Сандомирский плацдарм.

За Вислу я поехал с корреспондентом газеты «Известия» В. Полторацким. Реку переезжали по понтонному мосту, который саперы навели в первый день захвата плацдарма.

Подразделение полковника В. Архипова вело бой. Здесь, на Сандомирском плацдарме, немцы впервые ввели в бой «королевских тигров». Два «тигра» наши танкисты подбили в первом бою. Полковник Архипов рассказывал нам о «тиграх», о подвигах бойцов подразделения, а я присматривался к нему и старался вспомнить, где я его видел.

Когда вошел вестовой, узбек, и угостил нас крепким, горячим чаем, меня вдруг осенило:

— Полковник, вы служили на Памире? — спросил я.

— Все горы облазил.

— Где-то в горах мы с вами встречались.

— Верно. На пике Великанова, — вспомнил полковник.

Как-то корреспондентская судьба завела меня на Памир. Ходил я с пастухами за отарами гиссарских овец у кромки снегов, встречался с зимовщиками высокогорной станции. В эти дни батальон под командой альпиниста Архипова в порядке учений преодолевал пик Великанова высотой 5500 метров. Я присоединился к воинам, предвидя хороший очерк для своей газеты. И вот неожиданная встреча через пятнадцать лет.

Я послал в редакцию очерк «Далеко за Вислой», в котором рассказал о боях за освобождение Польши.

Праздник Великого Октября 1944 года я встречал в Белграде. Югославские партизаны совместно с нашими частями выбили гитлеровцев из столицы. Несколько дней белградцы ликовали, славя партизан и советских воинов.

Накануне праздника я был принят Иосипом Броз Тито. Он дал интервью для советского радио. Маршал поздравил советский народ с праздником, рассказал о славных делах партизан, которые в труднейших условиях бились с врагами, освобождая свою землю от захватчиков. Товарищ Тито высоко отозвался о советских воинах, которые несли освобождение народам Европы от фашизма…

И опять 1-й Украинский фронт. Захватчики бегут, но все еще огрызаются, пытаясь сдержать натиск советских войск. От Балкан до Балтики, на фронте в несколько тысяч километров, советские воины добивают гитлеровцев.

Помню, как стоял я с генерал-полковником танковых войск П. С. Рыбалко на мосту через реку Шпрее. Рыбалко переправлял танки. Рев моторов заглушал все.

— Быстрее, быстрее! — Рыбалко взмахивал рукой и указывал водителям путь на запад.

Танки шли в прорыв, чтобы уничтожить группировку гитлеровцев на пути к Берлину.

Часа через три командиры докладывали генералу, что идут по тылам противника, уничтожая живую силу и технику.

Вечером я передал в редакцию корреспонденцию о переправе через Шпрее, о десятках тысяч пленных и о том, что войска завязали бои за Берлин.

Части 1-го Украинского фронта наступали на Берлин с юга.

Близился праздник 1 Мая, и я решил взять приветствие у маршала И. С. Конева и записать его на пленку.

— Капитан, запишемся потом, поторопитесь в Берлин. Танки генерала Рыбалко ворвались в логово фашистов, — сказал мне Конев.

Шоссе на Берлин было забито артиллерией. Тягачи тянули тяжелые пушки, за ними гаубицы. И весь этот путь (километров семьдесят), занятый артиллерией, пришлось, обгоняя, ехать обочиной.

Навстречу шагали пленные немцы. Их были тысячи. Встречались колонны, которые шли без конвоя.

От одной колонны отделился немецкий солдат лет шестидесяти, подошел ко мне и сказал по-русски:

— Господин капитан, скажите, где пункт военнопленных. Ваш солдат не стал нас конвоировать, показал рукой на восток, сами, сказал, дойдете.

— Километрах в пяти увидите палатки на опушке леса. Где вы учили русский язык? — спросил я.

— В 1914 году воевал и попал в плен. В плену, в Сибири, научился говорить.

— И опять в плен?

— Гитлер погнал на войну и нас, стариков. Какой я вояка! Я и не поднял ружья, сразу сдался в плен.

В Берлине бои шли на земле, под землей — в метро — и в воздухе.

Артиллеристы занимают позиции и открывают огонь. И тут же, рядом с пушками, бойцы мирно попивают чай. У них спокойные лица— лица мудрых воинов, завершающих трудный поход.

Ночью по темным улицам Берлина пробираемся в центр города в штаб танковой бригады.

У полковника на столе — карта Берлина. Склонившись над ней, он объясняет офицерам обстановку на участке.

— Вот хорошее прикрытие для машины — выступ дома. Смотрите! Один танк будет контролировать всю улицу.

Офицеры уходят.

— Товарищ полковник, — докладывает адъютант, — у подъезда штаба выстрелом из окна противоположного дома ранен шофер.

— Прочесать дома!

— Есть!

Не прошло и получаса, как одиннадцать немецких солдат стояли у подъезда. Грязные, оборванные, трусливые. Они хором канючили: «Гитлер капут. Гитлер капут».

А я припомнил первые дни войны. Какие же они были кичливые! Вспомнил слова Сургутского: «Они будут мокрыми курицами».

Грязных вояк отправили на пункт пленных. Среди них были просто дети. Гитлер бросил на фронт подростков. Бойцы рассказывали, что во время боя эти вояки-мальчишки прятались в окопах и плакали. Я передал редакции статью о боях в Берлине.

Прошло еще несколько дней, и Берлин пал. Рухнула власть фашизма. Вскоре прозвучал голос по радио из Праги: «Помогите!»

На помощь восставшим рабочим Праги двинулись танки маршала Рыбалко. Это был удивительный скоростной марш танков. За несколько часов они оказались под стенами Праги и вступили в бой с гитлеровцами. Советские войска освободили Прагу. Народ ликовал, народ чествовал освободителей.

Военные корреспонденты прибыли в Прагу буквально по следам танков. Они видели ликующих пражан. Поздно вечером я передал очерк о свободной Праге.

Через несколько дней поспешил в Лидице — чехословацкое село, уничтоженное фашистами 10 июня 1942 года. Гитлеровские варвары убили всех мужчин от 15 лет. Женщин угнали в лагеря. Детей увезли неизвестно куда.

— После полуночи, — рассказывала мне Анна Гроник, вернувшаяся из фашистского плена, — к нам в дом постучали. Слышны были крики, выстрелы. Мы почувствовали неладное. «Кто там?» — спросил муж. — «Открывай, свинья». Муж открыл дверь, и вошли гестаповцы. Приказали быстро одеться. «Зачем?» — спросила я. «Одевайся, свинья, и не спрашивай или голую уведем. Ха-ха». Мужа и сына немцы увели в сарай, а меня в школу. Там было много женщин и детей. Нас увезли в Германию, в лагеря. Мы были рабынями три года. Но головы не склонили. Нет, мы остались гордыми. На заре 10 июня фашисты расстреляли мужчин Лидице…

В редакцию «Последних известий по радио» я послал очерк «На земле Лидице». Это был мой последний военный репортаж.