Радио в дни войны

Михаил Шалашников Последний репортаж

Шел 1418-й день Великой Отечественной войны. Но ее огненный вал каким-то чудом миновал маленький немецкий городок Штраусберг, расположенный неподалеку от Берлина. Конечно, в домах местных жителей висели солдатские фото в траурных рамках, на улицах ковыляли инвалиды, и жители выглядели хмурыми, пришибленными, но на улицах не было руин, пожарищ и иных примет, какие бросались в глаза в других городках на пути нашего наступления от Одера до Берлина.

Ранним утром, в лучах солнца и в обрамлении весенней зелени городок выглядел даже живописно. Тишина царила на его улицах. И вдруг она исчезла. Словно по тревоге поднялся расположенный здесь корреспондентский корпус 1-го Белорусского фронта. Из ворот выезжали автомашины и на предельной скорости мчались в сторону Берлина. «Что случилось? — гадали жители. — Ведь уже почти неделя, как утих гул войны в Берлине и рассеялась висевшая над ним кирпично-серая пелена. Неужели опять?»

Но на эти вопросы некому было ответить. Корреспонденты спешили. Их шоферы сосредоточенно возились у машин, которые сегодня должны были работать безотказно.

Нам сообщили, что предстоит подписание Акта капитуляции фашистской Германии. Нужно быть немедленно в пригороде Берлина — Карлсхорсте. Каждый корреспондент понимал, что предстоит событие, которому суждено занять особое место в истории.

Короток путь от Штраусберга до Берлина, но многое вспомнилось и передумалось в дороге. Настроение, конечно, приподнятое.

— Добили-таки фашистскую гадину!

— Верно было сказано: «Враг будет разбит, победа будет за нами!»

— А где этот Карлсхорст? Ты знаешь, Костя? — спрашивали мы нашего шофера.

— А вон едут друзья из «Красной звезды», за ними и будем держать…

При объезде воронки от крупной авиабомбы машину сильно тряхнуло. Никто не получил даже легкого ушиба, но все были встревожены. И эта тревога объяснялась особенностью нашего задания.

Еще в январе 1945 года было ясно, что победа над фашистской Германией — дело близкое. Об этом говорилось в новогодних тостах, это сердцем чувствовали в семьях фронтовиков, истосковавшихся по родным и близким. Это было видно по тому ликованию, которое вызывал в народе каждый новый приказ Верховного Главнокомандующего о победах наших войск в пунктах, все ближе и ближе расположенных на пути к Берлину.

Вот тогда в кабинете председателя Всесоюзного радиокомитета А. А. Пузина раздался телефонный звонок из Центрального Комитета партии. О чем шла речь, мы узнали полчаса спустя из приказа. В нем говорилось, что нужно увековечить важнейшие исторические события заключительного этапа Великой Отечественной войны. Увековечить в кинопленке, звукозаписи, живописи, музыке, литературе. Надо срочно послать журналистов на фронты. И в первую очередь на 1-й Белорусский. Радиокомитету поручено направить особую группу корреспондентов с наиболее совершенной звукозаписывающей аппаратурой. В состав группы вошли два корреспондента: М. Гус, писатель, бывавший в Германии до войны и знавший немецкий язык, А. Медников, литсотрудник редакции «Последних известий»; звукооператор А. Спасский, неоднократно записывавший на фронтах исторические события, и в качестве руководителя — автор этих строк, работавший тогда заместителем ответственного редактора «Последних известий» Всесоюзного радио. Группа получила звукозаписывающий аппарат «Престо» с запасом тонфолевых пластинок. В наше распоряжение выделили двухмоторный самолет и находившихся на 1-м Белорусском фронте военных корреспондентов Н. Ковалева и Н. Полосихина вместе с их шоферами и автотранспортом.

Напутствие было кратким:

— Пуще зеницы ока берегите вашу технику. Иначе ваша поездка потеряет всякий смысл. Не гоняйтесь за информацией о текущих событиях. Мы ее получим по ТАССу и по другим каналам. Главное — вовремя быть там, где будут происходить важнейшие события. Политуправлению фронта дано указание оказать вам всемерное содействие. Счастливого пути!

Наш путь на Запад начался с перелета Москва — Минск. Здесь нас взяла в плен на целую неделю погода. Потом удалось совершить перелет Минск — Лодзь, глянув сверху на страшные руины едва-едва оживавшей тогда Варшавы. В Лодзи военные с тревогой спрашивали нас:

— И вы собираетесь лететь до фронта на вашем безоружном самолете? Здесь же шныряют фашистские самолеты-разведчики.

Да, наш самолет был безоружным, но события на фронте торопили нас. Уже бои шли на плацдармах у Одера. Больше всего мы боялись опоздать в Берлин.

Однако после перелета Лодзь — Познань стало ясно, что дальше в самом деле лететь нельзя. Нам дали автомашину «додж», которая надолго стала нашим ковчегом. Ее-то и тряхнуло у воронки на пути из Штраусберга в Берлин.

— Тише, Костя! «Престо» поломаешь! — взывал Спасский.

— А кому нужно будет твое «Престо», если опоздаем в Берлин? — воскликнул Костя.

— Давайте и поспешать и аппаратуру беречь, — мудро посоветовал Гус.

Наш звукозаписывающий аппарат «Престо» был новеньким. Мы все очень берегли его. На ночлегах и привалах первой заботой было: куда спрятать «Престо» на случай бомбежки?

Костя лихо остановил «додж» среди множества других машин всех марок, представлявших богатую коллекцию.

— Большой международный сбор! — заметил кто-то.

И мы вскоре в этом убедились. Огромная разноязычная толпа стояла у серого двухэтажного здания под черепичной крышей на Цвизелерштрассе, где прежде помещалась столовая немецкого военно- инженерного училища. Сегодня здесь предстояло подписание Акта капитуляции фашистской Германии.

— А подписание еще не началось? — с тревогой спросили мы.

— Что вы! Еще не прилетели ни представители союзников, ни немецкая делегация! — ответили товарищи из советской администрации Карлсхорста, тогдашней резиденции маршала Г. К. Жукова. Снова потянулись минуты ожидания, казавшиеся нескончаемыми. Но нас тяготили не столько они, сколько опасение: не подвела бы аппаратура, не сорвалась бы запись исторического события… В пути до Берлина было много искушений, когда наши журналисты М. Гус и А. Медников порывались записать репортажи. Я берег аппарат, а иногда обстоятельства помогали беречь его. Например, захотелось записать репортаж о переправе на наши плацдармы через Одер. Комендант переправы отсоветовал: «Во время переправы тут стоит такой гам, что ничего у вас не получится».

И все-таки исключения из общего правила были. Уже неподалеку от Берлина мы встретили группу наших девушек, идущих пешком на Восток.

— Кто вы, девушки?

— Мы — полонянки. Нас только что освободили наши танкисты.

Очень захотелось записать репортаж именно под таким заголовком: «Полонянки». Спасский приготовил аппарат. Но девушки стеснялись, молчали. Наконец одна сказала:

Алексей Спасский — фронтовой радиооператор

— Я расскажу. Мне было четырнадцать лет, когда фашисты угнали меня в Неметчину. Там на рынке рабов меня купила толстая фрау. Сначала работала в хлеву, потом на кухне. Заметила, что у фрау есть радиоприемник. Когда фрау ушла в гости, я включила приемник и послушала Москву. Так мне удавалось слушать не раз. Однажды фрау застала меня у приемника. Она заорала: «Ах ты, русская свинья! Марш на кухню!» Когда она пришла на кухню, я схватила с плиты кастрюлю с горячим молоком и, плеснув на фрау, сказала: «Вот тебе, немецкая свинья!» Она взвыла и побежала к полицаям. Неделю меня держали в карцере, где можно было только стоять. У меня отекли ноги, я мучилась, но я была счастлива: я послушала Москву!..

После каждой записи мы тщательно проверяли исправность «Престо».

И вот аппарат стоит в зале, где предстоит подписание капитуляции. А. Спасский хозяйственно выяснил, где источник электропитания, каково напряжение и так далее. Потом мы точно выяснили, где будет стол прессы, где можно поставить «Престо», установить микрофон. Необходимо было должным образом обеспечить позицию для записи ответственнейшего репортажа, последнего фронтового репортажа из фашистской Германии. Итак, как будто все в порядке…

Было уже за полдень, когда ожидание стало томительным, а аппетит огромным. Однако все опасались отходить от исторического дома, да и нигде вокруг не было видно ни столовых, ни кафе. Кто-то чудом добыл бутерброды, и все с завистью смотрели на Всеволода Иванова, который, получив один бутерброд, неторопливо, методично насыщался.

Временами томительное ожидание прерывалось «шептограммами»:

— Вышинский с мидовцами прилетел из Москвы!

— В 14. 00 на Темпельгофский аэродром прибыли представители союзного командования. Сам видел. Только что оттуда.

— Расскажи подробнее!

— Глава делегации — главный маршал британской авиации Артур Теддер. Худощавый. В берете и серо-синем костюме. С ним прилетел Карл А. Спаатс — командующий стратегическими воздушными силами США. Это пожилой человек в темно-зеленой форме. Третий член делегации — Гарольд Берроу, командующий военно-морскими силами союзников, адмирал. Есть еще где-то представитель Франции — Делатр де Тассиньи. Его я не видел. Встречал союзников генерал В. Д. Соколовский.

Каждая такая новость воспринималась как свидетельство того, что историческое событие близится. Но где же капитулянты?

— Прилетели из Реймса под охраной. На двух «дугласах», — сообщил новый очевидец.

— Ну не тяни, рассказывай!

— Приземлились на Темпельгофе. Первым по трапу сошел генерал-фельдмаршал Кейтель. Важный такой: в высокой фуражке, в длинном сером плаще, с маршальским жезлом в руке. Затем вышел низкорослый, плотный, упитанный генерал-полковник Штумпф. За ним — худенький, бледный, сгорбленный адмирал флота Фридебур. Потом вышли их адъютанты и охрана. Уселись в «шевроле» и покатили сюда, в Карлсхорст. И мы за ними. А где тут кормят?

— Нигде не кормят. Терпи.

— Официантки понесли немцам обед.

— Кейтель сел за стол первым. Пригласил остальных. Выпил водки.

— Немцам передали текст Акта безоговорочной капитуляции. Они уселись за круглый стол: изучают.

— А союзники где?

— Союзники поехали осматривать Берлин. Хотят взглянуть на результаты налетов своей авиации.

— У тебя в машине ничего съестного нет?

— Нет!

— Верно, что немцев перевели из особняка в здание, где будут подписывать Акт?

— Верно!

— Значит, скоро…

В 23.45 стало известно, что в кабинете-маршала Жукова собрались все представители антигитлеровской коалиции.

И в это время, словно гром среди ясного неба, грянул приказ дежурного офицера:

— В зал войдете после представителей немецкого командования. Только тихо, без шума.

Это означало, что все начало исторического Акта останется недоступным для корреспондентов. Это означало, что наша звукозапись не отразит открытие исторического заседания, а начнется почти с середины. Ради чего столько мотались? Ради чего прятали «Престо» от бомбежек и обстрелов, тщательно оберегали на ухабах фронтовых дорог? Было ясно, что нужны какие-то героические усилия, чтобы прорвать внезапно возникшее препятствие.

Всех выручил Роман Кармен. Он внушительно и не без угрозы об ответственности разъяснил дежурному офицеру, что кинооператоры, радисты, фотокорреспонденты и журналисты должны быть в зале с самого начала заседания. Тот пошел на попятную и впустил всех.

Наступили минуты самого напряженного, самого трепетного ожидания. Мы заняли места за столом прессы. Аппарат «Престо» был установлен между вторым и третьим окнами длинной стороны зала. Наш микрофон красовался на столе президиума рядом с другими — для иностранных корреспондентов. Над столом висели государственные флаги стран — участниц антигитлеровской коалиции — СССР, США, Англии и Франции. Вдоль зала были установлены три стола. Ближе к окнам — стол прессы. Средний — для военачальников Советской Армии. Стол поменьше, ближе к входной двери, — для немецкой делегации.

Все поглядывали на двери, из которых должен был появиться маршал Жуков и другие полномочные лица.

Часы показывали без нескольких минут полночь с 8 на 9 мая 1945 года. Я в последний раз умоляюще спросил А. Спасского, все ли в порядке у него с техникой. Он ответил утвердительно, спокойно.

Метод записи репортажа был разработан заранее. Запись на тонфолевые диски исключала возможность монтажа, если на репортаж «наложить» текст. Решено было фон записать отдельно, а текст послать в Москву особо, «привязав» его к определенным моментам звучания. Следует сказать, забегая немного вперед, что это позволило потом сделать несколько вариантов репортажа, в том числе для озвучания на иностранных языках. Часы должны были вот-вот пробить полночь, я едва успел сказать себе: «Кажется, все в порядке!» — как дверь открылась и в зал вошли Г. К. Жуков, А. Я. Вышинский, В. Д. Соколовский и иностранные представители. Председательское место за столом президиума занял маршал Г. К. Жуков.

Мы записали первые фразы нашего последнего репортажа…

Маршал Жуков сказал:

— Мы, представители Верховного Главнокомандования Советских Вооруженных Сил и Верховного Командования союзных войск, уполномочены правительствами антигитлеровской коалиции принять безоговорочную капитуляцию Германии от немецкого военного командования. — И добавил: — Пригласите сюда представителей немецкого главного командования.

Все взоры устремились к двери, в которой через минуту появились представители тех, кто думал поработить мир и в первую очередь нас, советских людей. Кто убил десятки миллионов мужчин, женщин и детей. Кто обратил в прах плоды труда поколений, причинив материальный ущерб, превышающий ущерб, нанесенный всеми предыдущими войнами. Кто в течение четырех-пяти лет превратил в кошмар жизнь порабощенных народов, лишив их не только жизни, любви, детства, но и куска хлеба. Какие они, эти «сверхчеловеки»?…Входит Кейтель. Он в парадном мундире, с «Железным крестом» у самой шеи. Он делает жест рукой, машет маршальским жезлом, на котором написано: «Вильгельм Кейтель, генерал-фельдмаршал». Однако картинно-внушительного выхода не получается. Кейтель это чувствует. Он чувствует неприязненные взоры сидящих в зале. Кейтель садится, сердито снимает коричневые перчатки и, не глядя, передает их через плечо адъютанту. Потом он смотрит на маршала Жукова, которого видит впервые. И виновато опускает глаза. Вероятно, ему страшно. Не только потому, что это безоговорочная капитуляция. Это и конец его карьеры. Это грядущая личная ответственность. Может быть, он вспоминает в ту минуту свой приказ фашистским войскам: «В качестве искупления за жизнь одного немецкого солдата, как правило, должна считаться смертная казнь для 50—100 коммунистов. Способ приведения приговора в исполнение должен еще больше усилить устрашающее воздействие. Кейтель». А сколько было подобных приказов!

Справа от Кейтеля садится мрачный Штумпф. Он ни на кого не смотрит. Слева — Фридебур, поникший, сконфуженный.

Маршал Жуков спрашивает немцев:

— Имеете ли вы на руках Акт безоговорочной капитуляции, изучили ли его и имеете ли полномочия подписать этот Акт?

Теддер переводит эти слова на английский язык. Я пользуюсь случаем, чтобы взглянуть, как идет запись у Спасского. Он бодро подмигивает, как бы говоря: «Все в порядке. А событие-то какое!»

Кейтель отвечает утвердительно. Поправляет монокль. Передает в президиум свои полномочия, подписанные гросс-адмиралом Деницем, тогдашним немецким «фюрером на час».

Маршал Жуков спрашивает:

— Готова ли немецкая делегация подписать Акт?

Стрелки часов показывают девять минут первого. Кейтель отвечает:

— Готова.

Теперь начинается сама процедура подписания Акта капитуляции фашистской Германии.

Ответив маршалу Жукову, Кейтель достает вечное перо и собирается подписывать Акт. Но в это время маршал Жуков, чеканя каждое слово, говорит:

— Я предлагаю подойти сюда!

Он указывает на столик, приставленный к столу президиума. Кейтеля это застает врасплох. Он растерян, нервничает, но вынужден встать. Монокль болтается на шнурке. Он идет к столику у стола президиума в сопровождении двух своих адъютантов. Опять что-то выделывает своим жезлом. Жест, рассчитанный на эффект, никого не изумляет. Он начинает медленно подписывать все пять экземпляров Акта капитуляции.

После Кейтеля Акт подписывают Фридебур и Штумпф.

В половине первого ночи акты, подписанные немцами, кладут на подпись на стол президиума. Маршал Жуков надевает очки. Подписывает. За ним подписывают Теддер, Спаатс и Делатр де Тассиньи. В это время капитулянты переговариваются между собой. Это помогает им не смотреть в зал. Маршал Жуков говорит:

— Немецкая делегация может быть свободна!

Он поздравляет представителей союзного командования. В пятьдесят минут первого он закрывает заседание.

Спасский выключает «Престо». Я укладываю записи, мы готовим их к немедленной отправке в Москву.

В зале накрывают торжественный ужин. Нас донимает голод, но ужинать некогда. Наш пакет должен уйти в Москву специальным самолетом, уже ожидающим на аэродроме.

Из Штраусберга звоним в Москву.

— Последний фронтовой репортаж отправили вам, друзья!

— Спасибо. Поздравляем с Победой!

Идет запись на пленку Акта капитуляции фашистской Германии. Карлсхорст, 8 мая 1943 г.