Расколотая корона

Глава IX МОЛОДОЙ КОРОЛЬ

Между братьями возникли разногласия. Ричард хотел как можно скорее вернуться в Аквитанию, ибо предвкушение битвы всегда его волновало. Но Генрих не торопился. Он был свободен от отца, или так ему казалось, и хотел в полной мере насладиться своим счастьем.

Маргарита выразила желание увидеть собственного отца, и Генрих сказал, что, прежде чем сопровождать Ричарда в Аквитанию, они заедут к королю Франции.

Людовик принял их с радостью и, как обычно, обращался с Генрихом как с родным сыном. Он горячо любил всех своих детей и всегда с большим удовольствием проводил время в обществе любого из них. Когда он услышал, что Маргарита была в Кентербери, чтобы помолиться у гробницы святого Томаса, он одобрил ее поступок.

— Святой, чья смерть стала одной из величайших трагедий христианского мира, — заметил он. — Я никогда не забуду тот день, когда услышал о его убийстве. Я уверен, что ваши молитвы будут услышаны и на них будет дан ответ.

Сам он отслужил для супругов особую мессу, и они уверились, что скоро их заветное желание исполнится.

Генрих Молодой упивался мыслью о том, в какую ярость пришел бы отец, узнай он, что сын явился к королю Франции. И хотя в последнее время он изображал привязанность к отцу, а порою, быть может, и впрямь ее ощущал, теперь, вдали от него, вся его былая обида взыграла вновь, и возродившаяся ненависть была сильна как никогда.

Он поведал Людовику, что они виделись с матерью. Людовик никогда не мог быть до конца равнодушен к Алиеноре и хотел знать, как она переносит свое заточение.

— Она почти не изменилась, — сказал Генрих королю.

— Она из любой передряги выйдет невредимой, — с восхищением произнес Людовик.

Затем Генрих затронул вопрос, который мать посоветовала ему донести до сведения короля Франции.

— Ричард завидует нашему семейному счастью, — сказал Генрих. — Он недоумевает, когда же ему отдадут невесту.

— Я тоже этого не понимаю, — нахмурившись, сказал Людовик. — Не вижу причин для такой задержки. Алисе уже шестнадцать лет. Разумеется, это возраст для замужества.

— А Ричарду почти двадцать. Он по праву должен получить свою невесту.

— Отчего же такая задержка? — потребовал ответа Людовик.

— Это какая-то дьявольская уловка моего отца, — ответил Генрих. — Можете не сомневаться.

— В этом нет никакого смысла, — сказал Людовик. — Король Англии желает этого брака, и я тоже. И все же принцессу держат при английском дворе и не возвращают отцу, ни отдают мужу.

— Что вы намерены делать? — спросил Генрих.

— Похоже, у короля Англии есть некие намерения, нам не ясные. Я пошлю гонца к папе и попрошу его помощи в этом деле.

***

Генрих Молодой покинул короля Франции и отправился в Пуатье, прекрасную столицу Аквитании, раскинувшуюся на холме. Молодому королю казалось глупостью идти в бой. В мире было столько куда более занимательных вещей. Аквитания, названная так из-за обилия источников, ручьев и рек, была прекрасной землей. В этом краю, столь богатом водой, было множество виноградников, а растительность и впрямь была пышной.

Это была земля, созданная для песен и утех, и отдавать себя сражениям и лишениям не входило в представления Генриха Молодого об удовольствиях. Что толку быть королем, если приходится беспрестанно быть в походе и жить в лишениях, словно простой солдат?

Прекрасный город Пуатье пришелся ему по душе, и он с радостью задержался бы там, но Ричард указал, что они прибыли в Аквитанию не для того, чтобы проводить дни в праздности. В Ангулеме зрела смута, и в Ангулем они должны были отправиться.

Ричард выступил в поход, и Генрих последовал за ним, но он жалел, что покинул город, где так приятно провел время; и когда он въезжал в Ангулем, ему доставили послание от его старого друга, Филиппа, графа Фландрского.

Некоторое время назад Филипп поклялся отправиться в крестовый поход в Святую Землю, и Генрих удивился, что тот еще не отплыл. Филипп писал, что у него есть причина оставаться во Фландрии, которую он объяснит при встрече. А пока он хотел, чтобы Генрих присоединился к нему и насладился чередой удовольствий, ибо он устраивал серию турниров, а он знал, как Генрих любит подобные развлечения.

Генрих колебался. Разумеется, он должен был остаться с Ричардом, ведь его помощь была необходима, да и отец приказал именно это. Но Ричард, прославленный воитель, был способен и сам вести свои войны, так с какой стати он, коронованный король Англии, должен вечно считаться с желаниями отца? Он быстро убедил себя, что имеет полное право ехать куда пожелает, и вскоре после получения послания от Филиппа отправился во Фландрию.

Филипп был рад его видеть, а Генрих с удовольствием перечислял все обиды, нанесенные ему отцом, и клялся, что никогда больше не попадется в его ловушки.

Он был марионеткой, не более.

Филипп сочувствовал. Это было чудовищно, что с тем, кто был коронованным королем Англии, обращались подобным образом.

— Мой отец горько жалеет, что вообще позволил возложить корону мне на голову.

— Но если он сожалеет о столь важных деяниях, совершенных по его же велению, не доказывает ли это, что он неспособен править?

Друзья были в полном согласии.

***

То были дни безмерного удовольствия.

— Вот это жизнь! — восклицал Генрих.

Турниры были подобием битв. Они доставляли величайшее наслаждение без тягот войны. Главное в них было азарт и возможность блеснуть во всей красе. Что могло быть более волнующим?

Филипп, граф Фландрский, был весьма искушен в этих делах, и поскольку он был таким умелым бойцом, все взирали на него с трепетом и восхищением. Генрих жаждал снискать такую же славу.

Прибытие Генриха должно быть отпраздновано грандиозным турниром, объявил Филипп, и разослал по всей земле глашатаев, чтобы все рыцари знали, что их приглашают помериться силами.

Затем последовало удовольствие выбирать судей, были возведены высокие башни и деревянные помосты. Графы и их графини, герцоги и их герцогини, рыцари и их дамы рассаживались в соответствии со своим рангом; и был обычай, чтобы каждый мужчина носил знак внимания от своей жены или возлюбленной. Часто турниры продолжались несколько дней и включали различные виды состязаний — иногда в схватке участвовало несколько рыцарей, в других случаях проходили поединки один на один.

В конце дня судьи выносили свой вердикт, и дамы вели победителей в зал, где их разоблачали от доспехов и облачали в прекрасные одежды. Играли менестрели, читались стихи и пелись песни, восхваляющие славу рыцарских поединков.

Предаваться этой забаве было, очевидно, делом дорогостоящим, и хотя король Англии мог снабжать сына деньгами, необходимыми для ведения войны с врагами, он не стал бы делать этого, чтобы их расточали на турнирах.

Но Филипп, граф Фландрский, был добрым другом и заверил Генриха, что тому не стоит думать о расходах. Такая мелочь не должна мешать ему наслаждаться праздником. Филипп предоставит и прекрасные одежды, и коней, и копья.

Генрих принял дары и поклялся Филиппу, что однажды отплатит ему поместьями в Англии. Он никогда не забудет своего доброго друга.

Он восхищался Филиппом, и по мере того, как росло его мастерство в поединках, он был весьма доволен.

Филипп стал оказывать на него большое влияние. Правитель должен быть сильным, говорил Филипп. Он должен брать свои удовольствия там, где пожелает, и не позволять никому себя осуждать.

Филипп показал Генриху, как он расправляется с теми, кто его предает, когда рассказал, почему он в итоге так и не отправился в обещанный крестовый поход. Все дело было в его жене.

Филипп был женат на прекрасной Изабелле де Вермандуа, которая приходилась родственницей Генриху Молодому, ибо ее мать была сестрой королевы Алиеноры. Сестра Алиеноры, Петронилла, увлеклась графом де Вермандуа вскоре после брака Алиеноры с королем Франции. Граф был изрядным волокитой и сначала положил глаз на саму королеву Алиенору. Он ясно выказал свои чувства, сидя у ее ног и вздыхая, пока пел о любви. В то время Алиенора, недавно вышедшая замуж за короля Франции и надеявшаяся на наследника, не предавалась открытой неверности, и нетерпеливый влюбленный граф обратил свое внимание на ее сестру Петрониллу. Не имея тех же причин для сохранения целомудрия, Петронилла позволила себя соблазнить. Однако она была сестрой королевы Франции, и брак сочли необходимым. Посему граф развелся с женой под избитым предлогом кровного родства, и они с Петрониллой поженились. В их союзе родились две дочери, и Изабелла была младшей из них.

Изабелла унаследовала натуру своих родителей, и, хотя Филипп был пылким мужем, она не могла удержаться от того, чтобы не заглядываться на других.

Молодой король выслушал рассказ о семейных неурядицах Филиппа и его жены. Оба они приходились Генриху родственниками, ибо, в то время как Изабелла была его кузиной, Филипп был потомком Фулька Анжуйского; бабушка Филиппа, Сибилла, дочь Фулька, была сестрой деда Генриха, Жоффруа Анжуйского. Отсюда и родство.

В ту пору Генрих Молодой восхищался своим родичем Филиппом более, чем кем-либо из своих знакомых, и одобрял все его поступки с такой беззаветной преданностью, что Филипп не мог не относиться к нему с большой нежностью.

— Ты слышал о Вальтере де Фонтене? — спросил он.

— Я слышал, что он мертв. Разве он не был довольно известным рыцарем?

— Говорили, он был своего рода сэром Ланселотом, и это имя ему вполне подходит, если считать меня Артуром, а Изабеллу — Гвиневрой.

— Ты ведь не хочешь сказать, что Вальтер — любовник Изабеллы?

— Был, кузен! Был! Ты же не думаешь, что я позволил бы своей жене быть мне неверной?

— Полагаю, ты и сам не всегда был ей верен.

— Это совсем другое дело.

— Расскажи мне об этом Вальтере. Я слышал, о нем ходили какие-то легенды.

— Он был очень красив, очень искусен. Немногие могли устоять против него на турнире.

— Ты мог, Филипп.

— Немногие, кроме меня. Представь себе мою ярость, когда я услышал, что Изабелла увлеклась им.

— Она никак не могла предпочесть его тебе.

— Похоже, она хотела нас обоих. Я заподозрил, что, когда я в отъезде, он становится ее любовником.

— Что же ты сделал?

— Я упрекнул его в этом. Он все отрицал. Но он, конечно, счел бы это рыцарским поступком.

— Ты пытал его?

— Нет. Я просто спросил. Сказал, что доверяю его слову как рыцаря.

— Но если он защищал даму…

— Именно. Я запретил ему входить в мой замок и составил план. О, простейший, которым, не сомневаюсь, пользовались многие ревнивые мужья до меня. Я поднял большой шум, будто уезжаю на несколько дней. Я уехал и тайно вернулся.

— И ты застал их…

— Я застал его в ее спальне. Теперь я доказал то, что подозревал, и никто не мог бы меня упрекнуть, если бы я принял против него меры.

— Что же ты сделал?

— Я спросил его, почему он здесь, когда мой прямой приказ был не входить в замок. Я знал, что она его пригласила, но он не выдал бы ее. Я приказал избить его до тех пор, пока он не превратился в сплошной кровавый ком, но он все равно был полон решимости защитить ее. Он оставался рыцарем до самого конца. Он был элегантен, знаешь ли. Его белье было надушено, и он очень следил за собой. Полагаю, именно это и привлекало ее. Поэтому мне показалось хорошей местью повесить его над выгребной ямой, что я и сделал. Он висел там, пока не умер.

Глаза Генриха блеснули.

— Так бы и я поступил с любовником Маргариты, если бы застал его.

— И никто не смог бы тебя упрекнуть. Меня никто не упрекнул. У обманутого мужа есть свои права.

— А Изабелла? Каково было ее наказание? Ты мог бы прогнать ее.

— Что! Когда на кону богатые земли Вермандуа? Я не хотел там неприятностей. Она красивая женщина, и это послужило ей предостережением.

Генрих кивнул и стал восхищаться своим другом еще больше.

— Все это задержало мой отъезд в крестовый поход, — продолжал Филипп. — Вот почему я не уехал. Мне пришлось задержаться из-за этого. Но я отправлюсь в свое время. Это будет еще более захватывающе, чем турнир, и у меня есть несколько грехов, за которые нужно просить прощения.

— Когда ты поедешь, Филипп, — объявил Генрих, — я поеду с тобой.

***

По мере того как влияние Филиппа, графа Фландрского, на Генриха Молодого росло, влияние старых друзей, таких как Уильям Маршал и его вице-канцлер Адам из Черчдауна, ослабевало. Уильям, хоть и был рыцарем, любившим участвовать в турнирах и даже блиставшим на них, был человеком серьезным, и его беспокоило, что Генрих становится все более распутным и высокомерным.

Он пытался урезонить его, указывая, что отец приказал ему помогать Ричарду и будет весьма недоволен, когда услышит, что тот проводит время в расточительных удовольствиях.

— Клянусь Богом, Уильям, — вскричал Генрих, — похоже, ты больший друг моему отцу, чем мне.

— Я служу вам обоим всем сердцем, — ответил Уильям.

— Приближается время, когда служить нам обоим будет невозможно. Тогда тебе придется сделать выбор.

— Молю Бога, чтобы это время никогда не настало, — ответил Уильям.

— А я молю, чтобы оно настало как можно скорее. Я слишком долго ходил на помочах. Я король Англии или нет?

— Вы король по праву, ибо ваш отец возложил на вашу голову корону, но всем нам подобает помнить, что он — господин над всеми нами.

— Прокляни его Бог, Уильям. Я не буду его рабом.

— Он не хочет сделать вас своим рабом. Он хочет, чтобы вы научились у него искусству правления и, когда придет время, приняли его бремя. Это отцовская забота.

— К дьяволу его отцовскую заботу. Он скуп, и ты это знаешь, Уильям.

— Тише, милорд, не говорите того, что может быть истолковано как измена.

— Малодушный Уильям! — насмешливо бросил Генрих.

— Нет, милорд. Крепкий сердцем и, надеюсь, крепкий рукой, когда дело дойдет до вашей защиты.

***

Маргарита была беременна.

— Святой Томас заступился за меня, — объявила она. — О, как я счастлива! Я буду молиться о сыне.

— Этот сын, — гордо сказал Генрих, — однажды станет королем Англии.

— Надеюсь, он никогда не попытается отнять корону у своего отца, как ты у своего.

Генрих рассердился.

— Ты думаешь, я заслужил бы такое обращение? К тому же, — проницательно добавил он, — он никогда не будет коронован, пока я жив.

Он был в восторге. Стать отцом было приятно.

Нужно было отправить послания королям Англии и Франции, чтобы сообщить им, что они скоро станут дедами.

Он подумал о Ричарде, сражающемся в Аквитании. Он всегда немного завидовал Ричарду, потому что их мать так его обожала. Он недоумевал почему, ведь Ричард нисколько не был на нее похож. Ричард был возвратом к их нормандским предкам. Старый Роллон, должно быть, выглядел немного как он.

Ричард преуспевал в покорении Аквитании, потому что был блестящим воином, но говорили, что народ никогда его не примет, ибо он был чужд всему, чем они жили. Он был так глубоко северянином; он мог быть суров и жесток; и хотя у него были таланты музыканта и поэта, он сильно отличался от томного народа своей матери. И если они не примут Ричарда, не примут ли они кого-то, кто больше похож на них самих, кого-то, кто довольствуется жизнью и не хочет постоянно воевать, кого-то покладистого, кто будет наслаждаться комфортной и легкой жизнью?

Почему бы и нет?

Эта жизнь была хороша, но бездействие становилось скучным. Интрига волновала, и ничто не могло быть более волнующим, чем интрига против того, кого он больше всего хотел победить: своего собственного отца. Одним из его самых сладостных снов был тот, где его отец, покоренный и раскаявшийся, приходит к нему, чтобы молить о прощении и просить положить конец вражде между ними. Он никогда не мог полностью стереть из памяти ту унизительную сцену, когда он пришел к отцу, преклонил перед ним колени и умолял позволить принести ему оммаж. И последствие — то публичное заявление о его смирении! Он никогда не простит отцу этого.

Предположим, он поднимет восстание — может, в Нормандии? Всегда найдутся люди, готовые к бунту. С другой стороны, что, если он прощупает почву в Аквитании? Предпочтет ли тамошний народ его Ричарду?

Было несколько возможностей.

Уильям Маршал догадывался, какие опасные мысли бродят в голове молодого короля.

Он размышлял, не может ли он поговорить о своих тревогах с Маргаритой. Молодая королева, с тех пор как забеременела, стала спокойной и более зрелой. Она любила своего мужа. В Генрихе было много того, за что его можно было любить. Он мог быть очень обаятельным, когда хотел, и его внешность была ему на руку. Когда он входил в комнату, люди признали бы в нем принца, даже не зная, кто он. Говорили, что он самый красивый принц в христианском мире, и если порой на его лице и появлялось выражение недовольства, то это было не всегда.

Уильям, знавший его с детства, когда он был оруженосцем при королевских детях, до недавнего времени был ближе к Генриху, чем его друзья; он был намного старше и бесконечно мудрее, и он сокрушался о том, как развивается характер молодого короля; и больше всего он сожалел о его отношении к отцу.

Он направился к Маргарите, которая, по совету врачей, совершала небольшую прогулку в саду, чтобы обеспечить себе легкие роды. Когда он присоединился к ней, две сопровождавшие ее дамы отстали, и Уильям пошел бок о бок с молодой королевой.

Осведомившись о ее здоровье, он завел речь о ее муже и сказал, что, по его мнению, Генрих становится беспокойным.

— Но он так рад перспективе рождения сына, — ответила она.

— Это так. Но я очень боюсь, что раздор между ним и его отцом будет расти, и я бы многое отдал, чтобы этого не допустить.

— Король твердо решил не давать Генриху никакой власти, и это сводит его с ума.

— Со временем король может передумать.

— Генрих думает, что он никогда не передумает. Он так злится, что король обращается с ним как с ребенком.

— Попытаетесь ли вы его успокоить? Я думаю, если он немного потерпит, король может измениться. В любом случае, нет никакого проку в том, чтобы разжигать его гнев против отца. Миледи, не попытаетесь ли вы втолковать ему это? Вы можете говорить с ним свободнее, чем кто-либо другой. Мы оба горячо любим его, и его благо — наша главная забота. Я знаю, что ему бесполезно плести заговоры против отца. Это не тот путь, чтобы добиться желаемого.

— Я попытаюсь поговорить с ним, — сказала Маргарита.

Они так увлеченно беседовали, что не заметили, как подошел сам Генрих.

— Что такое? — вскричал он. — Что я вижу? Мои друзья и моя жена делятся секретами!

— Я осведомлялся о здоровье королевы, — сказал Уильям.

— Которое, как видите, хорошее.

Генрих поравнялся с ними.

— Я жду не дождусь дня, когда родится мой сын, — сказал он, и угрюмое выражение сошло с его лица.

«Он и вправду прекраснейший из принцев, — подумал Уильям. — Дай Бог, чтобы он был и счастливейшим».

Но он был вполне счастлив, гуляя с Уильямом и своей женой и обсуждая с ними планы на будущее своего еще не рожденного сына.

***

Перспектива стать отцом ничуть не отвратила Генриха от мыслей о мятеже. Напротив, она сделала его еще более решительным.

В его голове стали рождаться планы, и он часто бывал в обществе людей, известных своей враждебностью к его отцу.

Уильям Маршал был не единственным, кого это беспокоило. Адам из Черчдауна, человек зрелых лет, также видел, что происходит, и спрашивал себя, что ему следует делать.

Он был обязан верностью отцу Генриха Молодого. Более того, он прекрасно понимал, что любые мятежники, которых Генриху удастся поднять, не смогут долго противостоять превосходящим силам и полководческому таланту Генриха-старшего.

Ему пришло в голову, что, если бы он мог послать королю в Англию предостерегающее письмо о происходящем, тот бы знал, как с этим справиться. Поэтому он позвал гонца, вручил ему письмо и велел как можно скорее спешить к побережью и не отдавать письмо ни в чьи руки, кроме королевских.

Он тщательно подобрал слова. Он считал, что это не было изменой Генриху Молодому; это было лишь предупреждение королю, и Адам знал, что тот поступит так, чтобы пресечь мятежные поползновения Генриха Молодого и тем самым спасти его от беды.

Увы, гонец Адама попал в руки одного из тех рыцарей, что ненавидели короля Англии и жаждали поддержать его сына в мятеже.

Гонец и послание были доставлены молодому королю, и когда Генрих прочел то, что написал Адам, его ярость была велика.

— Приведите ко мне Адама из Черчдауна, — вскричал он.

Адам, стоя перед ним, понял, что произошло. Это была катастрофа. Он знал, что под влиянием Филиппа, графа Фландрского, его господин стал безжалостен, и пощады ждать не приходилось.

— Так ты предатель, — выплюнул Генрих.

— Вовсе нет, милорд. Я желаю вам только добра.

Это было худшее, что он мог сказать. Как часто Генрих слышал слова: «Это для твоего же блага». Ему до тошноты надоело, что с ним обращаются как с ребенком. Он был мужчиной, и к тому же королем, и он заставит их это понять.

Он вспомнил о рыцаре Вальтере де Фонтене и вскричал:

— Уведите этого человека, разденьте его и протащите по улицам, сеча плетьми. Пусть все знают, как я поступаю с предателями. Объявите всем, что он пытался шпионить для моего отца. В прошлом я доверял ему и считал его своим другом, но так я расправляюсь с предателями. А когда его протащат по этим улицам, отведите его в замок Аржантан и бросьте там в темницу. Но в каждом городе, через который вы будете проходить, его будут сечь на улице и объявлять предателем короля Генриха Английского, герцога Нормандского и графа Анжуйского.

Когда Адама увели, к молодому королю подошел Уильям Маршал.

— Умоляю вас, подумайте, что вы делаете.

— Клянусь очами Божьими, Уильям, — возразил Генрих, — помни, с кем говоришь, чтобы с тобой не случилось того же.

Уильям отвернулся, пожав плечами.

— О да, я прекрасно знаю, — продолжал Генрих, — что ты благородного происхождения и племянник графа Солсбери. Я знаю, что ты скажешь, будто был моим другом с детства. Но я не потерплю предателей. Адам — один из них, и он понесет за это наказание, потому что заслужил его и потому что станет примером для всех остальных.

— Он сделал это ради вашего блага.

— Прекрати! — закричал король. — Я больше не твой ученик, Уильям Маршал. Берегись, говорю тебе. Берегитесь все предатели.

Уильям с грустью удалился. Положение становилось все более опасным. Он подумал, как и многие до него, что старый король совершил величайшую ошибку своего правления, когда короновал своего сына королем Англии.

Разве не был неизбежен губительный конфликт, когда одна корона принадлежала двум королям?