Расколотая корона

Глава XV РОСПИСЬ НА СТЕНЕ

Когда король услышал, что его старший сын мертв, несколько дней он не чувствовал ничего, кроме горя; но он не мог надолго предаваться скорби. Смерть Генриха создала множество проблем. Самое главное — теперь должен был быть новый наследник его владений.

Ричард!

Лицо короля посуровело. «Если я хоть что-нибудь смогу сделать, чтобы это предотвратить, я это сделаю», — сказал он себе.

И все же было опасно смещать законного наследника и ставить на его место другого. Ричард никогда особо не заботился об Англии. Его страстью была Аквитания. Возможно, потому, что она принадлежала его матери, а он был близок к ней. Несмотря на свою внешность норманна, он любил южную землю.

«Сыновья мои! — думал король. — Какую любовь они мне когда-либо дарили? Генрих! Ричард! Джеффри! — все они мои враги».

Был один, кто до сих пор оставался его послушным сыном, — Иоанн.

Почему бы ему не сделать своим наследником сына, который был ему верен? Он покажет предателям, будь они даже его собственными сыновьями, что не забывает обид.

Ричард? Король должен был признать: Ричард всегда был прямолинеен. Если Ричард что-то и замышлял, он этого не скрывал. Он не походил на Генриха или Джеффри. Тем двоим он никогда не доверял. А вот Ричарда полюбить не мог.

Какая ирония в жизни… особенно в жизни короля! Он жаждал сыновей, а когда они появились, то сделали его жизнь бременем.

Генрих лгал ему и стоял рядом, когда один из его людей пускал в него стрелы. Что на самом деле чувствовал его сын, когда стрела лишь пронзила плащ, а под ним пал конь, а не он сам?

Он был проницательным человеком во всем, кроме семейных привязанностей. Ему давно следовало понять, что сыновья не питают к нему любви — только к его короне.

Он бы хотел полюбить Ричарда. Возможно, именно Ричарду ему и следовало доверять. Но в его присутствии он чувствовал себя неуютно; он всегда боялся, что зайдет разговор на тему, от которой ему станет не по себе, и он может даже выдать то, о чем нельзя говорить никогда.

— О, Алиса, моя милая, — пробормотал он, — во многом ты виновата.

Он тосковал по дому… и по Алисе. Он думал о ней в Вестминстере, Уинчестере или Вудстоке. Дорогая, любимая Алиса, которая никогда не жаловалась, что он не может на ней жениться; которая довольствовалась тем, что оставалась в относительном уединении; которая была счастлива просто оттого, что он любит ее и оберегает от Ричарда.

У него была Алиса, но он отчаянно жаждал и любви сыновей. Когда-то, в детской, он представлял, как они вырастут, будут трудиться вместе и как счастливы будут исполнять его волю. Он видел их грозной семьей сильных мужчин во главе с ним самим. Никто бы не осмелился пойти против них. Четыре сына, которые женятся на европейских принцессах и принесут все новые и новые богатые земли под корону Плантагенетов. Как печально, как горько было разочарование: сыновья воевали друг с другом и с ним, заключая союзы с королем Франции!

А теперь Генрих мертв — и как же подло он перед смертью грабил святые раки, и с этим нужно было что-то делать, иначе удачи семье не видать. Святых нужно было умилостивить.

Генрих, прекраснейший принц христианского мира, с его обаянием, что влекло к нему людей, — мертв. Какая напрасная жизнь!

«Сын мой, которого я так хотел любить и который не хотел от меня ничего, кроме моей короны!»

А Ричард? Нет, не Ричард! Он не мог видеть его рядом с собой, будущего короля Англии. Как он мог? А как же его брак? Теперь его будут ждать.

«Я пошлю за Иоанном», — подумал король.

***

Иоанн возвращался с охоты, когда ему сообщили, что отец желает с ним увидеться.

Иоанну было уже семнадцать; остро осознавая, что он младший сын, он был полон решимости проявить себя. Его брат Генрих был высок и красив, таким же был и Ричард. Иоанн же пошел в брата Джеффри. Оба были невысокого роста, хотя и хорошо сложены. Их отец, ростом чуть выше среднего, казалось, возвышался над ними обоими. Джеффри и Иоанн были очень похожи и чертами лица, и характером. Оба без особого труда усваивали знания и проявляли к книжной учености больше интереса, чем Генрих Молодой или Ричард. Джеффри всегда умел ясно излагать свои мысли и убедительно доказывать свою правоту, даже когда это казалось трудным. Иоанн был в этом похож на Джеффри. Он был вкрадчив и полон ласковых слов, когда чего-то хотел. Он был двуличен и, казалось, находил в обмане наслаждение. Ради чистого удовольствия взять над кем-то верх он был готов пойти на многое и, возможно, в итоге не достичь ничего, кроме радости от того, что кого-то обманул.

Гиральд Камбрийский, священник, приставленный к Иоанну для его дальнейшего образования, понимал, что идти против его натуры бесполезно. Иоанн давно был распутен. Он соблазнял женщин с самого раннего возраста и часто выезжал в сельскую местность с ватагой похотливых приспешников, предаваясь соблазнению или насилию — что подвернется под руку.

Он находился на попечении юстициария Ранульфа де Гленвиля, человека весьма способного, который отличился на поле боя и снискал такую благосклонность короля, что тот готов был закрывать глаза на его многочисленные хищения, даже когда они были доказаны.

То, что его сын Иоанн был отдан на попечение такого человека, было странно, пусть даже тот и был юстициарием Англии и одним из важнейших людей в стране.

Иоанн восхищался им и не видел ничего дурного в его сомнительных делишках.

В семнадцать лет он прекрасно осознавал, что он младший сын, и никогда не забывал, что при рождении отец назвал его Иоанном Безземельным.

Теперь его брат Генрих был мертв, и наследником стал Ричард, за ним шел Джеффри, а потом уже он сам. Казалось, надежды на корону не было, ведь между ним и ней стояли два сильных брата; но в его пользу говорило одно: отец его любил.

Иоанна это забавляло. Генрих, возможно, был любимцем, потому что был высок, красив и умел очаровывать людей, даже собственного отца. Казалось, он мог пустить в него стрелу, которая убила бы его, не пронзи она вместо этого плащ, и все равно выкрутиться из такой ситуации.

Иоанн восхищался этим в своем брате, но Генрих, конечно, был дурак. Умер от лихорадки — и конец. Ричард вечно воюет, так что, без сомнения, однажды встретит насильственную смерть.

Оставался Джеффри. У Иоанна было много общего с Джеффри — они были похожи внешне, и характеры их были схожи. Иоанн был более распутным. Он окружил себя спутниками со схожими вкусами. Джеффри по сравнению с ним был степенным женатым человеком; у него была жена, Констанция Бретонская, и дочь Элеонора, названная в честь их матери. Иоанн тоже унаследовал анжуйский нрав. Он был так же вспыльчив, как и его отец, и тогда его гнев мог быть ужасен. Его, естественно, боялись не так, как отца, но его слуги всегда старались держаться подальше, когда нрав Иоанна готов был взыграть. В нем была и садистская жилка, которой недоставало Джеффри. И, хотя на вид он казался приятным молодым человеком с очаровательными манерами, за этим фасадом скрывались черты характера, о которых пока не подозревали даже те, кто был к нему близок.

Получив известие, что отец желает, чтобы он присоединился к нему в Нормандии, он послал за Ранульфом де Гленвилем, чтобы сообщить ему новость.

— Видишь, что происходит, Ранульф? Теперь я стану любимцем отца.

— Добрые вести, милорд. Добрые вести.

— Бедному старику нужен хоть один сын, в котором он будет души не чаять.

— И удача, милорд, что Ричард и Джеффри так сильно ему не угодили, что избранником стали вы.

— Избранником! Что, по-твоему, это значит?

— Это значит, что все зависит от вас, милорд.

— Что ты имеешь в виду, «зависит от меня»?

— От того, как вы сыграете свою роль. Вы можете получить Англию.

— Я… король Англии, когда передо мной еще два брата!

— Ричард не любит Англию. Он радеет за Аквитанию. Джеффри в немилости. Он стоял рядом, когда кто-то выбил коня из-под короля, и пальцем не шевельнул. Думаете, король это забудет?

— Король Англии, Ранульф. Мне это нравится. Чертовски нравится. Подумай, как бы мы развлеклись… ты и я… и другие… рыская по стране… и везде нас встречают с восторгом. Въезжать в города, выбирая самых лакомых женщин… и все они сбегаются по первому моему знаку.

— Могут найтись и те, кто вам откажет.

— Тем лучше. Небольшое сопротивление забавляет. Не всегда же искать покорности. Если бы было так, что станется с тонким искусством насилия?

— Милорд, вам следует сдерживать свой язык в присутствии короля.

— Нашелся кто говорить! А он сам? В дни своей юности ни одна женщина не была от него в безопасности, да и, похоже, он и сейчас может за себя постоять.

— В Англии его утешает Алиса.

— Это меня смешит, Ранульф. Невеста Ричарда — любовница моего отца! Я слышал, она рожает ему детей. Как думаешь, это правда?

— Не всему, что слышишь, надо верить, но если Алиса плодовита, то этого и следовало ожидать.

— По-моему, он не любит Ричарда.

— А Джеффри ему не угодил.

— А значит, — сказал Иоанн, — остается его младший сын — его добрый и послушный Иоанн, который будет его любить и слушаться и докажет, что он будет ему самым лучшим сыном. Как думаешь, Ранульф, я смогу сыграть эту роль?

— Мой дорогой лорд, я думаю, вы можете сыграть любую роль, какую только пожелаете.

— А я желаю именно эту. Он должен сделать меня своим наследником, Ранульф, прежде чем умрет; и как только он это сделает, я буду готов нежно проститься со стариком. — Иоанн рассмеялся.

— Милорда что-то позабавило.

— Я думаю о своем отце. Великий Генрих Плантагенет, перед которым трепещут люди. Сыновья его разочаровали… все, кроме Иоанна. Он не знает, что Иоанн — самый порочный из них всех. Ведь это правда, Ранульф?

— Вполне возможно. Но давайте, пожалуйста, утаим этот интересный факт от вашего отца.

— Можешь мне доверять, Ранульф. — Он упал на колени и поднял на Ранульфа влажные от волнения глаза. — «Отец, я ваш младший сын. Хотел бы я быть вашим старшим. Но хоть я и молод, у меня есть время показать вам, что я принесу вам то, чего не смогли мои братья. Ваши сыновья вас разочаровали… все, кроме Иоанна. Моя миссия — доказать вам, что в гнезде был один птенец, чье появление возместит вам всю неблагодарность остальных». Ну как, Ранульф?

— Можно и лучше, — сказал Ранульф.

— Будет лучше, мой друг. Будет.

***

Генрих принял сына с распростертыми объятиями.

— Сын мой Иоанн! Как я рад тебя видеть.

Он вгляделся в юное лицо, и Иоанн поднял глаза, полные такого же волнения, как и тогда, когда он разыгрывал сцену перед Ранульфом.

— Отец, вы столько перенесли, — сказал Иоанн. — Я был счастлив получить ваш вызов. Я хотел приехать, чтобы принести вам хоть какое-то утешение.

— Благословляю тебя. Мне нужно утешение. Твой брат, мой прекрасный сын Генрих, — умереть вот так! Он был так молод.

— Ему было двадцать восемь, отец, и правда ли, что он осквернял святыни перед смертью?

— Мы должны молиться за его душу, Иоанн. Он раскаялся в конце. Уильям Маршал рассказал мне о его последних часах. Когда он умер, он лежал на ложе из пепла во власянице.

— Благодарю Бога, — сказал Иоанн.

— Ты знаешь, сын мой, что я в тяжелом положении. Твои братья то воюют друг с другом, то против меня. Генрих вел войну против меня, когда умер. Это меня глубоко печалит. Но он прислал мне послание, и я простил его. Тогда мы были друзьями. Дал бы Бог, чтобы мы никогда не были никем иным. Эти семейные распри, Иоанн, они никому из нас не идут на пользу.

— Нет, отец.

— Ты теперь в том возрасте, когда я могу тебе доверять.

— Я этому рад. Я хочу быть рядом с вами. Я хочу вам помогать. Я должен быстро учиться.

В глазах Генриха внезапно появилось волнение. Неужели в этом сыне он найдет того, кто возместит ему разочарования, принесенные другими?

— Смерть твоего брата многое изменила, — продолжал Генрих. — Король Франции теперь будет требовать назад приданое Маргариты. Я не могу отдать Вексен, он так важен для обороны Нормандии.

— Мой брат Ричард теперь наследник Англии, Нормандии, Анжу… — начал Иоанн.

Король молчал.

— Теперь ему придется жениться на принцессе Алисе, — лукаво сказал Иоанн.

— Посмотрим, — сказал король.

— Люди говорят, что с принцессой что-то странное. Так долго обручена, а брака все нет.

— Люди всегда будут выдумывать тайны там, где их нет, — сказал король.

— Тайны, да. Настоящих тайн не бывает, потому что кто-то всегда знает на них ответ.

— Я послал за твоим братом Ричардом, — сказал он. — Он неприемлем для народа Аквитании, и я заставлю его отказаться от герцогства.

— Кто же тогда его получит? — спросил Иоанн.

— Ты, сын мой.

Иоанн кивнул. Эта мысль ему понравилась. Он станет королем Ирландии; у него было несколько поместий в Англии; а теперь еще и герцогом Аквитанским.

Он видел, что смерть брата пошла ему на большую пользу. Нужно было сохранить расположение отца, и тогда к нему потечет еще много добра.

***

Ричард гадал, что отец хочет ему сказать. Смута в Аквитании была улажена с помощью короля, и теперь он мог сказать, что утвердил там свое положение.

Он знал, что должны быть перемены. Наследник престола умер, и он был следующим. Он верил, что отцу осталось жить еще много лет, и одно было несомненно: никому не будет позволено взять корону Англии или иметь хоть малейшую власть в Нормандии и Анжу, пока он жив. Аквитания — другое дело. Она перешла к нему от матери, и можно было сказать, что за последние годы он завоевал ее собственным мечом.

Если он станет наследником английского престола и отцовских владений в Нормандии и Анжу, что будет с Аквитанией?

Король принял Ричарда с привычной сдержанностью и пожалел, что им вообще пришлось встретиться.

Два брата с подозрением разглядывали друг друга. Иоанн почувствовал укол зависти, ибо в светловолосом гиганте было нечто царственное, чего, он знал, у него никогда не будет. Он всегда не любил Ричарда, хотя и не так сильно, как Генриха, ибо Генрих был еще красивее, так же высок и обладал обаянием, которое восхищало почти всех.

Что ж, тот был мертв, а Ричард — наследник престола и обширных заморских владений, и лучше быть королем Англии, чем герцогом Аквитанским.

— Сыновья мои, — сказал король, проведя их в свои личные покои, где они могли поговорить наедине. — Мы встречаемся во время великой скорби.

— Генрих был дурак, — сказал Ричард со своей обычной прямотой. — Он знал, что у него жар, и отказался о себе заботиться. Он сам навлек на себя смерть.

Король склонил голову, а Иоанн сказал:

— Тише, Ричард. Разве ты не видишь горе нашего отца?

— Поскольку они воевали друг с другом, а Генрих вел себя как последний глупец, я не сомневаюсь, что наш отец это помнит, — сказал Ричард.

Король думал: «Ричард прав. Я скорблю о сыне, но не могу забыть, что он был моим врагом. Он бы видел меня мертвым и не сокрушался. И все же я любил его и всегда надеялся, что он изменит свое отношение ко мне. А вот Иоанн ласков. Ричард — блестящий воин, но Иоанн — добр. Он будет мне хорошим сыном. И это то, что мне нужно для утешения».

— Не будем ворошить прошлое, — сказал Генрих. — Мы собрались здесь с определенной целью. Ваш брат мертв, и это многое изменило. Я привез тебя сюда, Ричард, чтобы ты покинул Аквитанию. Твой брат Иоанн станет герцогом, и ты сейчас же передашь ему герцогство.

Глаза Ричарда стали холодны как лед; лихорадка проявилась в дрожи его рук.

— Аквитания теперь усмирена, — сказал он. — С тех пор как моя мать короновала меня ее герцогом, я сражался за свое место мечом. Я завоевал его. Вы же не попросите меня отказаться от него сейчас.

— Я не прошу, — ответил король. — Я приказываю.

Ричард не проронил ни слова. Его брат Генрих был коронован королем Англии и никогда не имел никакой власти. Он был герцогом Нормандским, графом Анжуйским — и много ему это дало.

Юный Джеффри, граф Бретонский, правил этой землей. Он, как герцог Аквитанский, будет править своей территорией. Он предпочел бы быть правителем на деле, а не иметь обещания высокопарных титулов, которые ничего не будут значить до смерти отца. Не то чтобы король говорил о том, чтобы сделать его наследником своих владений. Предполагалось, что он им станет, потому что он был старшим из ныне живущих сыновей, но отец этого не говорил. И судя по тому, как он начал души не чаять в Иоанне, кто знает, что творилось у него в голове?

Ричард не доверял отцу, особенно теперь, когда тот послал за Иоанном.

Поэтому он не стал, как мог бы сделать раньше, давать решительный отказ передать землю, за которую сражался. Он сказал, что это предложение стало для него такой неожиданностью, что ему нужно время, чтобы его обдумать.

Король согласился, но добавил, что ему понадобится ответ — и ответ должен быть согласием… в течение следующей недели.

Ричард вернулся в Аквитанию. Оттуда он и прислал отцу свой ответ.

Пока он жив, Аквитанией будет править он, и никто другой.

***

Король задержался в Нормандии. Он держал при себе Иоанна, и младший сын исправно играл предназначенную ему роль. Он с серьезным видом слушал советы отца, изображал восторг перед его мудростью и был твердо намерен оставаться любимым сыном.

Генрих не был дураком. Он часто размышлял об Иоанне, но так жаждал любви, что продолжал обманывать самого себя: одна его половина предостерегала от предательства, а другая уверяла, что у него есть по крайней мере один сын, которому он небезразличен.

Многое удерживало его за морем, хотя он и тосковал по Англии.

Состоялась встреча с Филиппом, на которой они спорили о возвращении приданого Маргариты. Они сошлись на том, что Генрих будет выплачивать ей ежегодное содержание в размере более двух тысяч анжуйских фунтов. Генрих никогда не противился таким соглашениям, ибо обещал себе, что, если с выплатами возникнут трудности, он просто позволит делу заглохнуть.

Неизбежно зашла речь и об Алисе.

— Ее брак с Ричардом давно пора устроить, — сказал Филипп.

— У меня и у Ричарда было столько дел, — ответил король.

— А теперь, я слышал, у вас с ним неприятности.

— Он непокорный сын.

— Сыновья вас разочаровали, брат.

— Они доставили мне хлопот. С младшим будет иначе. Иоанн будет хорошим сыном.

Филипп сделал многозначительную паузу, словно к чему-то прислушиваясь. «К чему?» — удивился Генрих. «К ироничному смеху богов?»

Они договорились о приданом Алисы.

— Вы могли бы решить, что если она не для Ричарда, то подойдет Иоанну, — сказал Филипп. — Джеффри устроился в Бретани.

— Иоанн обручен с дочерью графа Глостера.

— О таких помолвках часто забывают. Не забывайте, брат, что Алиса — принцесса Франции.

— Я сделаю все возможное, чтобы о ней хорошо заботились, — сказал Генрих.

Филипп не стал настаивать. Иногда Генрих задавался вопросом, как много известно о нем и Алисе.

***

Генрих планировал покинуть Нормандию в начале лета и взять с собой герцога и герцогиню Саксонских. Его дочь Матильда была беременна, и он подумал, что было бы неплохо, если бы ребенок родился в Англии. Он много размышлял о совете Санчо Наваррского, который предлагал проявить немного снисхождения к Алиеноре.

Ей было шестьдесят два года — вряд ли в таком возрасте она станет затевать мятежи. Но, конечно, ее нельзя было судить по обычным меркам. В Алиеноре не было ничего обычного. Казалось невероятным, что она провела в заточении одиннадцать лет, но это было так.

Во время их последней встречи она не выказала ни малейшего раскаяния. Невозможно было даже представить ее такой. Она сделала все возможное, чтобы поссорить его с сыновьями; и так долго это было главной целью ее жизни.

И все же, возможно, было бы разумно дать ей немного свободы — не много, но достаточно, чтобы показать тем, кто следил за их отношениями, что он готов быть снисходительным, если только она даст ему повод доверять ей. Ричард бросал ему вызов в Аквитании, и там могли начаться волнения. Народ этой провинции был бы доволен, если бы он показал им, что его отношение к Алиеноре смягчается. Их дочь Матильда будет в Англии, и было бы прекрасным жестом позволить матери и дочери встретиться.

Он обдумает возможность разрешить Алиеноре покинуть Солсбери и переехать в Уинчестер, где она сможет быть с дочерью во время ее родов.

Чем больше он думал об этой идее, тем лучше она ему казалась. Это не могло ему навредить, ибо за Алиенорой он будет пристально следить, и это покажет, что он готов к терпимости, если только она пойдет ему навстречу.

***

Алиенора находила заточение скорее утомительным, чем неудобным. Для женщины ее склада было мучительно быть отрезанной от событий и не иметь возможности в них участвовать, но ей удавалось оставаться в курсе происходящего. Она не была бы Алиенорой, если бы не сумела организовать систему, по которой ей тайно доставляли письма, а те, кто их приносил, естественно, уносили письма от нее.

Она знала, что происходит в Аквитании, и жаждала быть там. Она слышала о приключениях своих детей и была глубоко удовлетворена их ненавистью к отцу.

Она заботилась о своей внешности и для своих лет выглядела удивительно молодо. Она твердо решила сохранять элегантность и много времени уделяла созданию нарядов; она сама их придумывала, ибо тогда могла быть уверена, что никто другой не будет выглядеть в точности как она.

Иногда она с грустью вспоминала, что в те дни, когда была замужем за королем Франции, она сделала свой двор самым изысканным в мире. Она часто вздыхала, вспоминая всех мужчин, которые были в нее влюблены. Людовик любил ее до самого их развода; ей нравилось верить, что он любил ее до самой смерти. Генрих был единственным, кто от нее ускользнул. Он не мог ее желать, иначе не держал бы ее так долго взаперти. Именно его неверность породила эту всепоглощающую ненависть, которая заставила ее настроить сыновей против него.

Часто она думала о смерти Генриха. Перед его кончиной с ней случилось нечто сверхъестественное. Ей приснилось, что она идет по холодным камням, как ей показалось, склепа. Там был слабый свет, за которым она последовала. Внезапно он остановился. Она подошла и увидела, что он освещает человека, лежащего на ложе. Она затаила дыхание от ужаса, ибо этим человеком был ее сын Генрих. Он лежал, словно изваяние на гробнице, а на голове у него было две короны — одна английская, а другая — некое подобие нимба. Генрих улыбался, хотя глаза его были закрыты, и ее поразило умиротворение в его лице, какого она никогда прежде у него не видела. Она проснулась в испуге.

— О, Боже мой, — вскричала она, — что это значило?

Затем пришла весть о его смерти, и сон ее ярко всплыл в памяти.

Генрих был мертв — этого светлого и прекрасного мальчика больше не было. Вот что сказал ей ее сон. Он умер в раздоре с отцом. Это была ужасная история ненависти, предательства и неверности. Она слышала, как он грабил святые раки, как разорял деревни, и как люди бежали от него и его солдат. И конец… ужасный конец… когда его охватил жар и пришла смерть. Он раскаялся. Так многие раскаиваются на смертном одре, а его одром был пепел, а подушкой — камень.

«Сын мой, — думала она. — О, Боже мой, где же мы ошиблись?»

Зачем она спрашивала? Она знала. Эти их сыновья были взращены в ненависти, в бурных страстях похотливого отца и мстительной матери.

«Мы думали о собственных чувствах, — упрекала она себя. — Мы не сдерживали себя. Мы были одержимы собой и не задумывались, что делаем с нашими детьми.

Это мы должны стелить себе ложа из пепла. Грех был наш».

Она думала о своем сыне Генрихе, который был их старшим после смерти маленького Вильяма. Генрих, самый красивый из красивых. Она помнила, как они радовались его рождению и как были счастливы появлению еще одного мальчика, потому что в то время здоровье маленького Вильяма ухудшалось. Такой светлый мальчик! Как гордился им отец. Он всегда был любимцем Генриха, как Ричард — ее. Ричард замечал предпочтение отца и был из-за этого угрюм и обидчив. А она восполняла Ричарду отцовское пренебрежение, и между ней и Ричардом выросла страстная привязанность, которая, как она верила, была сильнее любой эмоции, которую они испытывали к кому-либо другому.

Гниль началась в детской. Детей растили в ненависти к отцу, и это сделала она.

Затем Генрих Плантагенет совершил ошибку, короновав своего сына Генриха королем Англии. Он допустил мало ошибок в управлении своими владениями, хотя его семейная жизнь была одной сплошной ошибкой; но ничто не могло принести ему больше вреда, чем коронация Генриха Молодого — сделать честолюбца королем по имени, а затем отказать ему во власти быть таковым. О, Генрих, Генрих, мудрый Генрих Плантагенет, какой же ты дурак!

Она плакала, ибо, хотя Ричард и был ее любимцем, она любила всех своих детей. Их судьба всегда представляла для нее величайший интерес. Она любила и двух дочерей, рожденных от Людовика. И когда она думала о последних месяцах жизни Генриха, она трепетала за него. Она и сама грешила, видит Бог, как и Генрих Плантагенет, но их не сразило в расцвете лет со всеми их грехами на душе.

Он раскаялся в конце. Он отдал Уильяму Маршалу крест, чтобы тот отвез его в Иерусалим; но этот самый крест он взял из раки. И он просил прощения у отца, и Генрих — это она признавала — тотчас же его простил. Он не был с сыном в его последний час, хотя мог бы. Его рыцари отговорили его ехать, опасаясь предательства. Предательство между отцом и сыном!

О, за какое же многое нам предстоит ответить!

Она молила о прощении, чтобы грехи ее сыновей были отвращены от них и обращены на нее.

«Наша была вина, о Боже, — молилась она. — Не вини наших детей».

Она провела несколько дней в посте и молитвах за душу Генриха.

Но она была прирожденной интриганкой, и мысль, что невольно возвращалась к ней, была такова: теперь Ричард — наследник престола, и следующим королем будет не Генрих Третий, а Ричард Первый.

К ней от имени мужа прибыл архидиакон Уэллса. Он сообщил ей, что король желает, чтобы она готовилась к отъезду в Уинчестер, и что ее будущее будет зависеть от ее поведения там. Сам король находился в Нормандии, но надеялся скоро быть в Англии.

— Он сказал, что желает меня видеть? — спросила она.

— Нет, миледи, — был ответ.

Она была заинтригована и позабавлена. Это было освобождение… временное, как подчеркнул король. Ее освобождали, потому что ее дочь приезжала в Англию. Была ли это настоящая причина? Генрих хитер. Зачем ему так важно произвести впечатление на герцога и герцогиню Саксонских, которые были всего лишь изгнанниками? Была и другая причина. Аквитания. Ее народ ненавидел его за то, что он держал их герцогиню в плену. Она хорошо его знала. Его побуждения всегда вызывали подозрения.

Какое волнение воцарилось в замке, когда для нее прибыли дары от короля. Что случилось, что он стал слать подарки? Как давно она ничего от него не получала?

Ее фрейлины столпились вокруг нее. Они верили, что король вернет ее ко двору. Розамунда уже некоторое время была мертва, а ведь Розамунда была одной из главных причин их раздора. Теперь королева станет королевой по-настоящему. Они все покинут Солсбери и отправятся в Уинчестер или Вестминстер — туда, где будет двор. Затворнической жизни пришел конец.

Из-под оберток показалось прекрасное алое платье.

Белль, самая юная и хорошенькая из служанок, восхищенно воскликнула:

— Смотрите, миледи. Оно подбито горностаем.

Королева взяла платье и приложила к себе.

— Давно я не носила такого прекрасного платья, — сказала она. Она велит немного перешить его, чтобы оно соответствовало ее вкусу, и оно будет совершенным. Мех был высочайшего качества, а алое сукно — превосходным.

На следующий день от короля прибыл еще один подарок. Это было седло, украшенное золотом. Ее фрейлины от радости закружились вокруг нее. Алиенора задумчиво смотрела на них.

Король задерживался в Нормандии дольше, чем намеревался. Ему так много нужно было уладить. Алиенора слышала, что он вмешивается в дела Франции. Он боялся Филиппа; и неудивительно, после того как он обошелся с сестрой Филиппа.

Что происходило с Алисой? Она все так же содержалась в Вестминстере, а Ричарду по-прежнему отказывали в невесте.

Алиенора мрачно улыбнулась, гадая, что бы случилось, если бы правда об отношениях Генриха и Алисы стала достоянием гласности. Сколько раз она хотела раскрыть эту тайну. Сколько бы это доставило хлопот — но лишь на время! Генриху можно было доверить найти выход. Нет, куда забавнее было держать его в напряжении. Он выпутался бы из этого затруднения так же ловко, как и из убийства Томаса Бекета. Она была уверена, что лучший способ досадить ему — это молчать и время от времени слегка пугать его тем, что связь может быть раскрыта.

Ричард теперь не возьмет Алису, но она посоветовала ему не давать отцу этого знать. Пусть Генрих и дальше мучается, как мучился все эти годы. Каков же хитрец этот Генрих Плантагенет! Мысленно понося его, она чувствовала облегчение совести. Если она и была в какой-то мере виновата в раздоре между их сыновьями, то он был виновен еще больше.

Она жаждала увидеть его, и когда услышала, что он подумывает о возвращении в Англию, ее дух воспрял. Он был уже в пути, а с ним — их дочь Матильда, теперь уже на сносях, и ее муж. Алиеноре пора было покидать Солсбери.

***

С какой же радостью она приветствовала дочь!

Матильде было двадцать восемь лет, ее мужу, герцогу, — на много лет больше; и теперь Матильда была беременна и сказала Алиеноре, как она рада ее видеть.

Они проводили вместе большую часть дней, и Матильда часто дивилась тому, как молодо выглядит ее мать.

— Я провела столько лет в заточении, что сумела себя сохранить, — рассмеялась королева.

— Вы увидите перемены в короле, когда встретитесь с ним, — предупредила ее Матильда.

— Увижу ли я его, интересно? Он ничего не говорил о нашей встрече.

— Он очень расстроен смертью Генриха.

— Это его изменило?

— Потеря сына не сильно его изменит. Только потеря короны способна на это.

— Значит, годы берут свое?

— Вы же знаете, он никогда не заботился о своей внешности. Уверена, его часто принимают за самого последнего из его слуг, ибо он лишь в редких случаях обращает внимание на свой наряд.

— Он всегда был таким, — сказала Алиенора. — Я, бывало, говорила ему, что он похож на крепостного.

Она хотела так много о нем услышать, но ей приходилось сдерживать свое любопытство. Она не хотела, чтобы даже Матильда знала, как много она о нем думает.

Они сидели вместе, Матильда вышивала одежду для своего ребенка, а Алиенора пела или играла на лютне.

— Когда я была в Солсбери, мне приносили новые песни, — сказала она. — Так много новостей я узнавала из них. Менестрели пели мне о том, что происходит с вашим отцом и вашими братьями.

Алиенора полюбила детей — Генриха, Оттона и маленькую Матильду. Она с материнской заботой следила за здоровьем Матильды и сама сделала многие приготовления к ее родам.

— Что будет в Саксонии? — спросила она Матильду, но та не могла сказать. Ее муж, известный как Генрих Лев, не захотел воевать в Италии, как того желал император Барбаросса, и по этой причине император ополчился на него. Итог — изгнание.

— Как я благодарна, что мы могли обратиться к моему отцу, — сказала Матильда.

Алиенора заметила, что ее муж намного старше ее. Счастлива ли она с ним?

Матильда ответила, что счастлива настолько, насколько могут рассчитывать королевские принцессы.

— Возможно, я ожидала слишком многого, — заметила Алиенора. — Я вышла замуж за вашего отца по любви, знаешь ли.

— И посмотри, чем это кончилось, — заметила Матильда. — Вскоре вы возненавидели друг друга, и все эти годы он держит вас в плену.

— По крайней мере, вначале была любовь. И хотя я никогда не любила Людовика, он, я верю, любил меня до самой своей смерти.

— Но вы не такая, как мы все, матушка. Вы сами вершите свою судьбу. Наша же настигает нас.

— И, как ты говоришь, в конце концов меня настигло заточение. Возможно, лучше, когда наши браки устраивают за нас, а мы остаемся добрыми, послушными женами. Твой Генрих — хороший муж?

— Он ревнив.

— Так часто бывает со стариками. И со старухами тоже. Я была на двенадцать лет старше вашего отца, и думаю, это стало одной из причин раздора между нами. Он был неверен, а я не смогла этого вынести.

— Но ведь вы были неверны в первом браке.

— То был Людовик. Это другое. Людовик мог бы мне изменить, и мне было бы все равно. Но, возможно, я лгу. Я могу так говорить, потому что он бы никогда этого не сделал. Нет, не думаю, что я стерпела бы неверность ни одного из моих мужей, и когда я обнаружила ее у Генриха, с этого и начались наши беды.

— Мой Генрих разгневался из-за Бертрана де Борна, — сказала Матильда. — Тот писал мне любовные стихи. Генрих узнал об этом и изгнал его со двора.

— Он великий поэт, — сказала Алиенора. — Его сравнивают с Бернартом де Вентадорном. Но я бы не позволила петь его стихи в Солсбери, потому что он причинил много вреда твоему брату Ричарду.

— Ты знаешь почему. Он влюбился в моего брата Генриха.

— Я думала, он влюблен в тебя.

— Он посвящал стихи мне, но любил Генриха. Если бы ты видела стихи, что он писал Генриху, ты бы поняла, как сильно он его любил. Он считал моего брата прекраснейшим созданием из всех, что когда-либо видел, а ты знаешь, как эти поэты поклоняются красоте. Когда мой отец взял его замок и тот стоял перед ним, его пленник, отец, подтрунивая, спросил его с этим его хваленым остроумием, куда же теперь подевался его разум. Знаешь, что он ответил? «В тот день, когда умер ваш доблестный сын, я лишился сознания, разума и воли».

— На что твой отец, не сомневаюсь, лишь поднял его на смех.

— Нет, матушка, он был так глубоко тронут, что вернул ему замок.

— Он все еще может быть сентиментален, когда дело касается его сыновей, — задумчиво произнесла Алиенора.

— Он нежно любил Генриха. Генрих всегда был его любимцем. Снова и снова Генрих предавал его, и каждый раз он его прощал и хотел начать все сначала. Он хотел, чтобы Генрих его любил. Его смерть стала для него тяжелым ударом.

Алиенора играла на лютне, а Матильда пела песни, пришедшие в Нормандию от дворов Франции и Аквитании. Они повествовали о раздорах между сыновьями короля и о любви рыцарей к своим дамам.

В положенный срок у Матильды родился ребенок. Роды были легкими, и маленького мальчика назвали Вильямом.

Алиенора, обожавшая младенцев, с восторгом о нем заботилась.

Приближалось Рождество.

К изумлению и тайной радости Алиеноры, от короля прибыло послание. Он созывал своих сыновей в Вестминстер и приглашал жену присоединиться к ним. Матильда с мужем и детьми должна была сопровождать королеву, и это должно было стать воссоединением семьи.

***

В тот ноябрьский день над Вестминстером висели серые туманы, а во дворце царила атмосфера ожидания. Это было событие, которое все присутствующие запомнят на всю жизнь. Король, королева и их сыновья соберутся здесь вместе.

Когда Алиенора въезжала в столицу, люди молча смотрели на нее. Эта королева была пленницей десять лет. Она поразила их, как и в дни своей юности. В ней было нечто, что и теперь приковывало все взгляды. Она была пожилой женщиной, но все еще прекрасной; и годы не лишили ее чувственного очарования. В своем алом платье, подбитом горностаем, перешитом по ее особому вкусу и с тем неповторимым талантом, что придавал стиль всем ее нарядам, она выглядела великолепно.

Зрители были повергнуты в трепет.

Затем появился король — такой непохожий на свою королеву, и все же, хотя ему и недоставало ее изящества, в нем чувствовалось достоинство, которое не могло не произвести впечатление на всякого, кто его видел. Его плащ, может, и был короток и сбился набок, волосы его седели и были зачесаны так, чтобы скрыть лысину, и хотя по одежде его можно было принять за человека незначительного, осанка и манеры выдавали в нем короля.

Она ждала его, и несколько мгновений они молча изучали друг друга.

«Клянусь очами Господними, — подумал он, — она все еще прекрасная женщина. Как хорошо она скрывает свой возраст!»

«Годы потрепали его, — злорадно подумала она. — Ну что, Генрих, теперь ты старик. Где тот златовласый юноша, что покорил меня? Как поседели твои волосы, и никакая укладка не скроет, что они редеют. Все так же вспыхивает твой нрав? Все те же приступы ярости? Все так же валяешься на полу и бьешь ногами ножки стола? Все так же кусаешь тростник на полу? Но какой смысл в насмешках? Она знала, что он по-прежнему король и что люди трепещут перед ним».

Он поклонился ей, и она склонила голову.

— Добро пожаловать в Вестминстер, — сказал он.

— Благодарю вас за прием и за подарки, что вы мне прислали.

— Мы давно не виделись, — сказал он. — Пусть же теперь между нами будет мир.

— Как пожелаете. Теперь вы, милорд, решаете, в каком настроении мы встречаемся.

— Мы должны выказывать друг другу дружелюбие, — сказал король. Он отвернулся. — Нас свело вместе горе.

Они стояли, глядя друг на друга, и тут память о Генрихе, их покойном сыне, показалась им обоим невыносимой.

Король опустил глаза, и она увидела печаль на его лице.

Он сказал:

— Алиенора, наш сын…

— Он мертв, — сказала она. — Мой прекрасный сын мертв.

— Мой сын тоже, Алиенора. Наш сын.

Она протянула руку, он взял ее, и внезапно, словно годы были сметены, они снова стали любовниками, какими были во времена рождения Генриха.

— Он был таким прекрасным мальчиком, — сказала она.

— Я никогда не видел никого красивее.

— Не могу поверить, что его больше нет.

— Сын мой, сын мой, — скорбел Генрих. — Он долго сражался против меня, но я всегда его любил.

Она могла бы сказать: «Если бы ты его любил, ты бы дал ему то, чего он хотел больше всего. Он просил земель для управления. Ты мог бы дать ему Нормандию… или Англию… что тебе больше по нраву. Но нет, ты должен был все держать в своих руках. Ты ничего не хотел отдавать». Но даже упрекая его, она знала, что должна быть справедлива. Как же он был прав, не дав власть этому прекрасному, но легкомысленному юноше.

— Мы любили его, мы оба, — сказала она. — Он был нашим сыном. Мы должны молиться за него, Генрих. Вместе мы должны молиться за него.

— Никто не понимает моего горя, — сказал он.

— Я понимаю его, потому что разделяю.

Они посмотрели друг на друга, и он поднес ее руку к губам и поцеловал.

Их горе действительно свело их вместе.

***

Но ненадолго. Они были врагами, прирожденными врагами. Оба знали, что узы должны ослабнуть. Они не могли вечно скорбеть по своему мертвому сыну. Генрих позволил ей приехать не для скорби. Она быстро это поняла. Он освободил ее из тюрьмы не потому, что хотел выказать ей уважение, не потому, что раскаялся в своей суровости к ней. Нет, у него был свой умысел, как и всегда у Генриха.

Он привез ее сюда по разным причинам, ни одна из которых не касалась ее удобства или благополучия.

Во-первых, она слышала от Ричарда, что об этом просил Санчо Наваррский, а он хотел быть в добрых отношениях с Наваррой. Но главная причина была в том, что смерть Генриха сделала необходимым передел королевского наследия, и ему требовалось ее согласие по определенным пунктам, в основном, конечно, по перераспределению Аквитании.

Она была вне себя от радости, когда в Вестминстер прибыл Ричард. Ее глаза засияли гордостью при виде этого высокого мужчины, похожего на героя.

Они обнялись, и глаза Ричарда засияли нежностью, редкой для него.

— О, мой возлюбленный сын! — воскликнула Алиенора. — Как долги были эти годы!

— Я постоянно о вас думал, — сказал ей Ричард, и, поскольку она хорошо знала своего сына, она ему поверила. Ее дорогой, смелый, честный Ричард, который не лицемерил, как остальные в ее семье. Ричард, на которого она могла положиться; чья любовь и доверие к ней были равны ее любви и доверию к нему.

— Мы должны поговорить наедине, — прошептала она ему.

— Я это устрою, — ответил он.

Он пришел в ее спальню, и она снова почувствовала себя молодой, как в те времена, когда он был еще ребенком, и она любила его так нежно и больше других своих детей, как и по сей день.

— Ты знаешь, зачем твой отец привез меня сюда?

Он кивнул.

— Он хочет отнять у меня Аквитанию и отдать ее Иоанну.

— Ты теперь наследник английского престола, Ричард, — Англии, Нормандии и Анжу.

— Он ничего не говорил о том, чтобы сделать меня своим наследником.

— В этом нет нужды. Ты теперь старший и законный наследник. Даже он не может пойти против закона.

— Он способен на все.

— Но не на это. Этого никогда не допустят. Это ввергнет страну в войну.

— Он не чурается войны.

— Ты не знаешь его. Он всегда ненавидел войну. Он ненавидит тратить деньги, которых она требует. Разве ты не видел, что если есть шанс избежать войны, он его использует? Он любит побеждать обманом и хитростью. Он делал это снова и снова. Вот это, сын мой, и называется быть великим королем.

— Я бы никогда до такого не опустился. Я бы победил мечом.

— Ты прирожденный воин, Ричард. Человек чести. Не найти другого, столь не похожего на твоего отца. Возможно, именно поэтому я тебя и люблю.

— А что ты о нем думаешь? Он постарел, верно?

— Да, он постарел. Но я помню его молодым… почти мальчиком, когда вышла за него… ему не было и двадцати. Он никогда не был так красив, как ты, Генрих и Джеффри… и даже Иоанн.

— Своей красотой мы обязаны вам, матушка.

— Верно. Хотя твоего деда, анжуйца, считали одним из красивейших людей его времени. Жоффруа Красивый — так его звали. — Она задумчиво улыбнулась. — Я хорошо его знала… одно время даже очень хорошо. Человек большого обаяния и красоты, но невеликой силы. Не то что его сын. Но во что превратился твой отец теперь? В старика… в тучного старика. Он всегда был склонен к полноте. Потому-то и ел стоя, да так, словно делал это по необходимости, а не ради удовольствия. Конечно, в молодости его неуемная энергия сдерживала дородность, но рано или поздно она должна была взять свое. Я замечаю, теперь он при ходьбе нередко опирается на палку.

— Его лягнула одна из лошадей, и теперь вросший ноготь на пальце ноги время от времени причиняет ему боль.

— Бедный старик! — насмешливо бросила Алиенора. — Следовало бы ему лучше о себе заботиться. Он ни минуты не сидит на месте. Нельзя долго быть рядом с ним и не ощущать этого неистового стремления что-то делать. В этом он не изменился. И как же он неопрятен! Его одежда — просто позор.

— Он никогда о ней не заботился. «Я — король, — говорит он, — и все это знают. Никто не станет бояться меня сильнее оттого, что на мне плащ из бархата и горностая».

— В дни его любви к Томасу Бекету, когда Томас был его канцлером и они повсюду ходили вместе, можно было подумать, что Томас — король, а он — его слуга.

— И все же Томас умер, а он живет и теперь заявляет, что Томас любит его даже больше, чем в юности, и приглядывает за ним с Небес.

— Это на него похоже, — сказала Алиенора не без нотки восхищения. — Он все обратит себе на пользу. Но мы зря тратим время на разговоры о нем. Мы оба слишком хорошо его знаем, и это хорошо, ибо мы понимаем, с кем имеем дело. Что с Аквитанией, Ричард?

— Я никогда ее не отдам.

— У тебя там были неспокойные времена.

— Но я навел там порядок. Они считают меня суровым и жестоким, но справедливым. Я никогда не убивал и не калечил ради потехи. Я подвергал их ужасным карам, но те всегда были заслуженны.

Она кивнула.

— Во времена моих предков и в мое собственное правление жизнь в Аквитании была счастливой. Мы были народом, преданным поэзии и песням.

— Поэзия и песни немало способствовали разжиганию смуты в народе. Ты знаешь, что Бертран де Борн дал Генриху возможность выступить против меня.

— Я знаю. Они любили меня. Они бы никогда не причинили мне вреда. Почему они не могли принять моего сына, того, кого я выбрала своим преемником?

— Они никогда по-настоящему не верили, что я на вашей стороне. Они ненавидят моего отца и видят во мне его сына, а не вашего. Но я завоевал свое место мечом и сохраню его. Я лучше буду герцогом Аквитанским, чем королем Англии. Я никогда не отдам Аквитанию Иоанну.

— Он сделал Иоанна своим любимцем. Это безрассудно с его стороны. Думаешь, Иоанн будет любить его больше, чем вы все?

— Не знаю. В одном Иоанн на него похож. У него такой же буйный нрав.

— Это мало говорит в его пользу. Генриху следовало бы научиться сдерживать свой. Интересно, унаследовал ли он и его похоть?

— Говорят, что да.

— Будем надеяться, что Иоанн унаследовал и его проницательность, иначе ему придется туго. Но я хочу говорить о тебе, Ричард. Ты станешь королем Англии, когда Генрих умрет.

— И герцогом Аквитанским, ибо я никогда от нее не откажусь. И когда я стану королем, матушка, моей первой заботой будете вы. Прежде всего остального вы будете освобождены и окажетесь рядом со мной. Я клянусь.

— Благослови тебя Господь, Ричард. Клясться не нужно. Я знаю, что так и будет. Есть и другое дело. Ты уже не мальчик и все еще не женат. Что с твоей невестой?

— Если ты имеешь в виду Алису, она все еще на попечении короля.

— Все еще его любовница! Как он ей верен. Чем она его держит? Еще одна Розамунда, клянусь. Ты ведь не возьмешь отцовские объедки, Ричард?

— Не возьму. Я твердо намерен сказать ему, что он может оставить свою любовницу себе и мириться с Филиппом. Не знаю как. Из-за этого может начаться война.

— Не сомневаюсь, он найдет какой-нибудь выход. Он хитер как лис и выскальзывает из неприятностей с гладкостью змеи.

— Матушка, я встретил женщину, на которой хотел бы жениться.

— И кто же она?

— Дочь короля Наварры. Беренгария. Ее отец дал понять, что если я освобожусь от обязательств перед Алисой, он будет рад этому союзу. Беренгария очень юна. Она может и подождать.

Королева кивнула.

— Ни слова об этом. Мы продолжим донимать его из-за Алисы. Хотела бы я знать, держится ли он за нее потому, что находит ее такой неотразимой, или потому, что боится того, что может случиться, если станет известно, что он соблазнил невесту своего сына, и опасается, что она его выдаст. О, Ричард, какая забавная ситуация. Ты и я вместе выступаем против его брака с Алисой. Не будь нас здесь, он бы женился на ней, забрал ее приданое, и дело было бы решено. Интересно, был бы он ей верен? Возможно, теперь, когда он так растолстел, ходит с палкой и мучается с ногами. Нравственность приходит вместе с немощью.

— Вы все еще ненавидите его, матушка.

— За то, что он сделал с тобой и со мной, да. Все могло быть иначе, Ричард. Вся наша жизнь могла быть иной. Если бы он не предавал меня с другими женщинами, я бы трудилась для него и вместе с ним. Я бы позаботилась, чтобы мои сыновья выросли, уважая и восхищаясь им. Ему некого винить, кроме себя. Но, возможно, это относится ко всем нам. О, Ричард, как хорошо было поговорить друг с другом.

— Однажды, — сказал Ричард, — мы будем вместе. В тот самый день, когда я стану королем, двери вашей темницы распахнутся настежь, и я дам знать всем людям, что нет никого, кого бы я почитал выше, чем мою возлюбленную мать.

***

Король объявил, что Рождество будут праздновать в Виндзоре и что королева должна присутствовать на торжествах. Алиенора была в восторге. Это будет первое Рождество за много лет, которое она проведет не в заточении. Она была в приподнятом настроении. Было чудесно снова увидеть Ричарда, и, хотя она скорбела о Генрихе, она не могла не осознавать поворота в своей судьбе, ибо Ричарду можно было доверять. Что он обещал, то и сделает. Он — Ричард Да-и-Нет. Благослови его Господь! Он всегда будет другом своей матери.

На Рождество им предстояло забыть о вражде. Присоединиться к веселящимся. Будут пиры и музыка, и хоть раз короля заставят сесть за стол и вести себя так, словно это праздник, а не канун битвы.

Алиенора и он украдкой наблюдали друг за другом. Никто не доверял другому. Такова была природа их отношений, и иначе быть не могло. Он замышлял отнять у Ричарда Аквитанию и отдать ее Иоанну. Иоанн будет наделен землями не хуже прочих. А почему бы и нет? Иоанн никогда не поднимал оружия против отца, как другие. У человека должен быть хоть один сын, которого можно любить.

Какое же беспокойное у них семейство. В глубине души он доверял Иоанну не больше, чем остальным. Вот они все за одним столом, и все готовы действовать друг против друга.

Какой силой они бы обладали, если бы действовали сообща! И вот за его столом — его королева. Как ей удается оставаться такой молодой и элегантной? Уж не колдовство ли? Это бы его не удивило.

Как прекрасно она пела — песни собственного сочинения. Пела о любви. Уж ей-то об этом знать. Сколько у нее было любовников, включая родного дядю и язычника-сарацина? А все эти трубадуры, что окружали ее, когда она держала двор рядом с ним, — сколько из них были ее любовниками?

А как часто он сам сбивался с супружеского пути? Столько раз; были десятки женщин, чьих имен он и не помнил. Двух он будет лелеять вечно — Розамунду и Алису.

О, Алиса, прекрасная Алиса. Теперь уже женщина. Двадцати трех лет. Ей было всего двенадцать, когда он впервые взял ее. И с тех пор она принадлежала ему. Он любил Розамунду, и он любил Алису — только этих двоих он любил по-настоящему. Что было с Алиенорой, он не был уверен. Между ними всегда был конфликт. Но какой захватывающий конфликт, в самом начале, когда ни одна другая женщина не удовлетворяла его так, как она. И, конечно, с ней была Аквитания.

С Алисой будет Вексен, земля, столь жизненно важная для обороны Нормандии. Боже правый, почему бы Алиеноре не умереть! Ей уже пора было умереть. Она прожила достаточно долго. Неужели она хочет и дальше прозябать в заточении? Ибо, клянусь очами Господними, он насмотрелся на нее вдоволь, чтобы понять: после этого краткого мига свободы она должна немедленно вернуться в свою тюрьму.

Он никогда больше не доверится ей, не отпустит на волю. Было бы глупо давать ей такую возможность.

***

Король послал за Ричардом.

— Ты твердо решил, — сказал он, — что никогда не отдашь Аквитанию?

— Да, — ответил Ричард.

— Тогда возвращайся туда.

Ричард был поражен. Это могло означать лишь одно: король решил не вмешиваться в его управление герцогством.

Когда он прощался с матерью, она предостерегла его, чтобы он остерегался отца. Его обещаниям нельзя было доверять, и если он сейчас соглашался позволить ему сохранить Аквитанию, то на следующей неделе мог и передумать.

Ричард уехал, заверив мать в своей преданности, которая никогда не изменится.

Затем король послал за своим сыном Джеффри.

— Ты вернешься в Нормандию, — сказал он, — и будешь поддерживать там мир. — Затем он наделил Джеффри большей властью, чем тот когда-либо имел.

Алиенора насторожилась. Что это значило? Говорил ли он, что если Ричард так упорно держится за Аквитанию, то может и отказаться от английской короны?

Какой же изворотливый ум! А ведь он никогда не любил Ричарда. Королеве пришло в голову, что если король способен отнять у Ричарда то, что принадлежало ему по праву, и отдать другим своим сыновьям, то он способен на многое. Что он планировал дать Иоанну?

Наконец он послал за своим сыном Иоанном и велел ему готовиться принять во владение Ирландию. Иоанн с готовностью ухватился за эту возможность. Он будет готов отправиться весной.

Затем король выехал с королевой и своим двором в Уинчестер.

***

Уинчестер — дворец многих воспоминаний, уступающий лишь Вестминстеру. Здесь он какое-то время держал Розамунду, когда перестал скрывать их связь. Здесь с ним была Алиса. А теперь приехала Алиенора.

Она была в восторге от этого места; оно всегда ей нравилось. Она восхищалась недавно разбитым садом с пряными травами и собрала многие из них, заявив, что они лучшие в своем роде.

Она гадала, как долго ей будет позволено оставаться на свободе. В глубине души она знала, что это продлится недолго. Да и как могло быть иначе? Их интересы непременно столкнутся. Ничто не могло помешать ей, когда придет время, плести интриги с Ричардом против него, и он это поймет. Что ж, она скорее вернется в свою тюрьму, чем позволит ему думать, будто он ее усмирил или что она откажется от своих прав ради свободы.

Он велел расписать стены этого замка множеством картин. Он был весьма падок на аллегории, и стены украшали сцены из его жизни. Он хотел, чтобы будущие поколения знали, что именно он восстановил и украсил его.

Однажды, прогуливаясь по замку, она подошла к одной из комнат и тихо вошла. К своему изумлению, она увидела там короля.

Свет из узкого оконного проема освещал его осунувшееся и печальное лицо. Его небрежно наброшенная одежда, сутулая поза, то, как он опирался на палку, — все это вызывало в ней что-то вроде жалости, но в то же время она думала: «Немного осталось до того дня, когда Ричард станет королем Англии. Мой возлюбленный сын, мы с тобой будем вместе». И все же она ощущала грусть. С тех пор как она узнала Генриха, она никогда не хотела представлять себе мир без него. Она никогда не могла забыть, как увидела его впервые — сына своего любовника, ибо она делила ложе с его отцом раз или два. Жоффруа Красивый никогда не был самым любимым из ее поклонников, хоть и был исключительно красив и мужественен. Но когда она увидела сына, отец стал ей не нужен. Генрих, любовник и муж, ради которого она развелась с королем Франции, отец их беспокойного выводка, льва и львят, которые с самых ранних дней замышляли его гибель.

Он заметил ее и, не отрывая глаз от стены, сказал:

— Это ты?

— Эта комната изменилась с тех пор, как я знала ее давным-давно.

— Я велел заново ее расписать.

— И, очевидно, любуешься.

— Подойди и взгляни на эту картину.

Она подошла и встала рядом с ним.

— Орел и четыре орленка, — сказала она.

— Да. Взгляни поближе. Видишь, как молодые терзают старую птицу. Ничего знакомого в их лицах не замечаешь?

Она повернулась, чтобы посмотреть на него, и увидела в его глазах блеск слез.

Генрих Плантагенет в слезах! Невозможно.

— Я — орел, — сказал он. — Четыре орленка — мои сыновья.

— Это вы велели написать эту картину.

Он кивнул.

— Я часто на нее смотрю. Видишь, как они терзают меня. Мои три сына, Генрих, Ричард и Джеффри. И посмотри на четвертого, что примостился у меня на шее. Это Иоанн. И я скажу тебе: он, самый младший, тот, кого я так нежно люблю, ждет момента, когда его братья повергнут меня; тогда он выклюет мне глаза.

— Я удивлена, что вы терзаете себя такой картиной.

— Должно же быть место, где я смотрю правде в глаза. Я притворяюсь, что верю им. Я их отец. Я был слишком снисходителен к ним. Я позволяю им обманывать меня и обманываю себя, что они должны любить меня, потому что они мои родные сыновья.

— Вам никогда не следовало возлагать корону на голову Генриха.

— Я это прекрасно знаю.

— Вы сделали это назло Томасу Кентерберийскому. Вы хотели коронацию, в которой он не будет участвовать.

— Да. Но я сделал это еще и потому, что боялся, что Бог заберет меня в битве, и не хотел кровопролития. Я хотел, чтобы, когда король умрет, новый король уже был наготове.

— Это был глупый поступок.

— Недостойный проницательного короля, — согласился он. — И вот я смотрю на эту картину и смотрю правде в глаза.

— Еще не поздно. Доверьтесь своим сыновьям. Примите Ричарда в свое сердце. Он ваш наследник. Дайте ему власть, которая ему нужна.

— Чтобы он отнял у меня корону?

— Он не отнимет ее, пока не придет время, и не сделает это по праву и закону.

— Орлята нетерпеливы, — сказал он.

— Потому что орел слишком долго держал их в гнезде.

— Ты настроила их против меня, — обвинил он. — Ты — источник всех моих бед.

— Будь вы мужем, которого я хотела, я бы любила вас до конца.

— Ты хотела править.

— Да. Мы оба этого хотели.

— И между нами мы породили орлят.

Он обернулся в дверях и посмотрел на нее.

— Эту картину скопируют, и я повешу ее в своих покоях в Виндзоре. Там я буду часто на нее смотреть и буду помнить. — Его голос слегка дрогнул, и он внезапно сказал: — О, Боже, Алиенора, почему все было не так? Чего бы я не отдал за одного-единственного любящего сына.

И он ушел. Она слушала стук его палки по каменным плитам.

Она тихо рассмеялась. Бедный Генрих, великий король, соблазнитель женщин, любовник, которому никто не мог противостоять. Он потерпел неудачу там, где она преуспела, ибо у нее был один сын, который ее любил.