Расколотая корона

Глава XVII РОКОВОЙ ПОЕДИНОК

План Генриха удался. Ричард, отказавшийся передать Аквитанию брату, тотчас согласился отдать ее матери. Так и было сделано.

Когда Алиенора готовилась к отъезду в Аквитанию, ее ждал удар.

К ней пришел Генрих.

— Я вижу, вы готовы к отъезду, — сказал он. — Это хорошо, ибо я не желаю промедления.

— Через несколько дней я отправлюсь. Скоро я буду в Пуатье.

Король вскинул брови.

— Нет, — сказал он, — я задумал иное.

Она недоверчиво уставилась на него.

Он сказал:

— Вы забыли об одном. Вы — моя пленница. Как я могу доверять вам в Аквитании? Что вы сделаете в первую очередь? Начнете плести заговоры против меня. Вы принимаете меня за дурака? Вы возвращаетесь в Англию. В вашем замке вас уже ждут.

— Нет! — вскричала она.

— Но да. Я рад, что вы скоро будете готовы к отъезду.

— Вы вернули мне Аквитанию.

— Лишь на словах. Это сохранит мир.

— Вы… обманщик!

— Называйте меня лучше хранителем моих владений.

— Мне следовало знать, что вы никогда не держите обещаний.

— Что ж, у вас было много лет, чтобы узнать меня, так что можно было ожидать, что вы меня хорошо знаете.

— Неудивительно, что все ваши сыновья вас ненавидят.

— Это вы их так воспитали. Дурное дело, хорошо исполненное. Думаете, я когда-нибудь забуду или прощу вам это? Если вы так думаете, вы не знаете Генриха Плантагенета. Более того, как я мог бы спать спокойно, зная, что вы в Аквитании плетете против меня заговоры, подстрекая моих сыновей к мятежу?

— Я… ненавижу вас, — тихо сказала она.

Он пожал плечами.

— Вы делаете это уже много лет, но мне как-то удавалось выживать.

— Какой лжец, какой обманщик, распутник, клятвопреступник; неудивительно, как сказал Ираклий, что Бог от вас отвернулся.

Внезапно он испугался ее. С распущенными волосами и пылающими глазами она походила на ведьму-пророчицу.

Он повернулся и оставил ее.

***

Иоанн гордо ступил на ирландскую землю. Его земля! Лорд Ирландии! Король Ирландии! Эти титулы звенели у него в ушах, и чувство власти, которое они несли, пьянило не хуже любого вина.

Что делает король в своей собственной стране? Он заботится о том, чтобы каждый осознавал, что они — его подданные. Что бы он ни захотел от них, они должны это дать. Прекрасное положение. Земли, женщины, все, чего он желал, было его. Он постоянно напоминал себе об этом. Он выбрал себе в спутники особых друзей, молодых людей, очень похожих на него самого. Они важничали, слишком много пили, хвастались своими победами над женщинами и никогда не забывали преподносить своему принцу то, чего он постоянно требовал: лесть.

Одежда ирландцев забавляла их, и, когда сановники пришли его встречать, Иоанн залился хохотом при виде их нарядов, а его последователи тотчас присоединились к его веселью. Ирландцы носили бороды. Это был один из их обычаев. Иоанну это показалось комичным, и он со своими друзьями наглейшим образом дергали за бороды тех, кто пришел их приветствовать.

Естественно, вожди были оскорблены и не собирались этого терпеть.

Хью де Лейси пытался урезонить безрассудных юнцов, указывая Иоанну, что ирландцы — народ сварливый и воинственный и не потерпит такого обращения.

— Они потерпят любое обращение, какое я сочту нужным им навязать, — отрезал Иоанн.

Хью де Лейси простонал. Зачем король, обычно такой проницательный, рискнул потерей Ирландии, послав этого глупого надменного юнца?

Но худшее было впереди. Иоанн и его ватага двинулись по Ирландии. Что бы им ни приглянулось, они это забирали. Они грабили города, принуждали женщин, а если те не желали — насиловали.

Вряд ли ирландцы могли спокойно допустить такое осквернение своей земли. По мере продвижения Иоанна по стране его встречали войска, и, поскольку в грабеже беззащитных городов он был куда искуснее, чем в бою, он очень скоро оказался в отчаянном положении.

Через пять месяцев он настолько обеднел, а его войско так поредело, что у него не осталось иного выбора, кроме как вернуться в Англию.

Он предстал перед отцом. Тот принял его с любовью, но, услышав, как скверно все обернулось в Ирландии, пришел в ужас.

— Как могла с тобой случиться такая беда? — допытывался он.

— Ответ, отец, — сказал Иоанн, — в предателе Хью де Лейси. Он возбудил недовольство против нас по всей Ирландии. Вы же знаете, он сам метит в лорды Ирландии. Он хочет быть королем.

Генрих внимательно изучал сына. На его лице, несмотря на юность, уже проступали следы распутства. До него доходили слухи о соблазненных им женщинах. Правда, молодой человек должен следовать своим природным инстинктам, и Генрих был последним, кто мог бы винить кого-либо за любовь к женщинам. Он и сам к восемнадцати годам стал отцом двух незаконнорожденных детей.

Легкие сомнения закрадывались в его душу, но он гнал их прочь. Он не мог вынести мысли о еще одном сыне, которому нельзя доверять. Должен же быть в этом выводке хоть один, кто будет его любить и служить ему верой и правдой.

Он вспомнил картину с орлятами и самого младшего из них, ждущего, чтобы выклевать глаза старому орлу. Зачем он велел написать эту картину? Если он верил в Иоанна, зачем сказал, что младший из них стоит в стороне, выжидая, чтобы выклевать ему глаза?

Что же на самом деле произошло в Ирландии? Неужели Иоанн опьянел от власти? Неужели он вел себя так, что ирландцы ополчились на него?

Проницательный Генрих, который так далеко зашел потому, что понимал природу людей, сказал себе: «Разузнай. Спроси тех, кому можешь доверять. Узнай этого своего сына».

Но он был усталым стариком, жаждущим любви. Не могло же быть, чтобы все его сыновья его предали. Должен быть один, кто его любит; и кто же это мог быть, как не Иоанн?

***

Из Ирландии пришли вести.

Хью де Лейси был убит.

— Заслуженная награда, — сказал Иоанн, — за предательство своего короля.

Генрих выслушал новость. Это сделали ирландцы. Они отрубили ему голову. «Без сомнения, им надоели его притязания», — подумал Генрих.

Он послал за Иоанном.

— У Хью де Лейси было много поместий в Ирландии. Их нужно захватить без промедления. Тебе следует готовиться к отъезду в ту страну.

Иоанн ничуть не возражал. Он предвкушал новые веселые забавы.

Однако, прежде чем он успел уехать, пришли новые вести, на этот раз из Франции.

Джеффри явился к Филиппу Французскому, якобы чтобы принести оммаж его сенешалю, и Филипп принял его с такими почестями, что это показалось подозрительным. Филипп настоял, чтобы Джеффри задержался при французском дворе, и между Филиппом и Джеффри завязалась такая дружба, что те, кто желал добра королю Англии, сочли своим долгом сообщить ему об этом.

Генрих желал знать об этом. Он не доверял Филиппу, который был не слабым, нерешительным Людовиком.

Как ни странно, из избалованного мальчишки Филипп вырос в правителя, которого нельзя было сбрасывать со счетов. Он становился очень честолюбивым человеком. Его мечтой, очевидно, было расширение своих владений. Филипп хотел бы, чтобы все вассальные государства полностью принадлежали ему, и, подобно Генриху, он был достаточно мудр, чтобы не начинать войну, если можно было получить желаемое с помощью дипломатии и хитроумных сделок.

Генрих уже некоторое время понимал, что за Филиппом Французским нужно следить в оба.

Если Филипп так привечал Джеффри, значит, у него был на то свой умысел. Не положил ли он глаз на Бретань… или, что еще хуже, на Нормандию?

Генрих должен был очень внимательно следить за тем, что происходит при французском дворе. Ему могли понадобиться все имеющиеся в его распоряжении силы, и в таком случае было бы неразумно отправлять сына Иоанна в Ирландию. Так что ирландскую экспедицию следовало временно отложить.

И он оказался прав. Говорили, что на своих тайных переговорах Джеффри и Филипп обсуждали вторжение в Нормандию. А что же Ричард? Что он чувствовал? Он передал Аквитанию матери лишь для того, чтобы узнать, что ее немедленно отправили обратно в заточение.

О да, он должен был быть очень и очень настороже. Орлята вполне могли приготовиться к нападению на старого орла.

***

Джеффри наслаждался своим пребыванием во Франции, и одной из причин этого было то, что он знал, какое впечатление это произведет на его отца.

Джеффри любил сеять смуту. Так было всегда, с самых детских лет. Если ему удавалось устроить неприятности, он был счастлив. Он таил обиду на отца и на брата Ричарда: один отказал ему во власти, а другой показал его ничтожество в бою.

Более того, было приятно, когда король Франции оказывал ему почести. То, что Джеффри был умен, сообразителен и способен выражать свои мысли с необычайной ясностью, делало его еще более недовольным своей участью. В нем было некоторое величие, но ему мешали не столько недостатки его способностей, сколько изъяны его характера. Он мог быть убедительным и красноречивым, но редко говорил то, что думал; люди начали распознавать в нем лицемера с талантом к обману. Ему просто больше не доверяли.

Он был доволен своим браком с Констанцией, наследницей, принесшей ему Бретань и пока что одну дочь. В это время она была беременна, и они оба надеялись на сына.

С тех пор как Филипп, граф Фландрский, познакомил его с турнирами, он стал одержим ими. Что это было, как не потешная битва? Она, безусловно, соответствовала его натуре. Он любил пышность и церемонии, а также редкую опасность, ибо турниры были опасны, и не один рыцарь лишился жизни в поединках. Теперь он славился своим мастерством, и когда он выезжал на ристалище, это становилось одним из главных событий дня.

Король Франции, зная о его любви к этой забаве, устраивал один турнир за другим, чтобы его гость понял, как хозяин желает ему угодить.

Были разосланы приглашения, и знатные особы, такие как Джеффри, собирали своих последователей с намерением устроить потешные битвы против других сеньоров и их рыцарей. Эти битвы велись так же, как и настоящие, и одной из излюбленных тактик было отделить рыцаря от его отряда и, если возможно, сбить с коня и взять в плен. Нередко бывали и жертвы, а если рыцаря брали в плен, его захватчики требовали за него выкуп. Такие действия делали битвы более захватывающими. Конечно, было много и одиночных поединков, но именно массовые сражения приводили в трепет и зрителей, и участников.

Джеффри слышал, что отец глубоко обеспокоен гостеприимством, которое оказывает ему французский король, и что он планирует приехать в Нормандию. Жаль. Было бы куда приятнее начать атаку на Нормандию до того, как у отца появится шанс там оказаться. Возможно, Филипп был не так уж и жаждал этого, как притворялся. Да и сам Джеффри — так ли уж он этого жаждал? Нет, куда забавнее было нападать на отца с помощью слухов, а не на деле. Турнир — вот что было главным.

Он готовился вступить в бой, когда его жена, только что убедившаяся в своей беременности, подошла, чтобы вложить в его шлем свой знак благосклонности.

Это был лоскут яркого атласа, отрезанный от ее платья.

— Я буду смотреть, — сказала она, — и только по нему я тебя и узнаю.

— Когда битва закончится, я буду ждать, что ты встретишь меня и проводишь в зал, — сказал он ей.

В тот день он выехал на поле без дурных предчувствий. В окружении своего небольшого отряда рыцарей он думал о триумфе, который ждет его по окончании боя. Жизнь была полна обещаний. Король Франции был его другом. Его брат Генрих мертв, и лишь Ричард стоял между ним и коронами Англии, Нормандии и Анжу. Бретань у него уже была. У него была дочь, и жена его была беременна. Молодость его отца быстро уходила. Сколько лет ему еще оставалось жить? Ричарду место было скорее в Аквитании, чем в Англии. А следующим по старшинству был он сам, Джеффри.

Внезапно он понял, что окружен вражескими рыцарями. Что случилось с его союзниками? Их оттеснили в сторону, и вот он один стоял против них. Они сгрудились вокруг него.

Он уже собирался нанести удар, как его конь получил удар копьем и рухнул на землю. Джеффри рухнул на землю под тушей коня.

— Сдавайся! Сдавайся! — кричали со всех сторон.

Сдаваться! Ему, сыну короля Англии, сдаваться какому-то французскому рыцарю! Об этом не могло быть и речи.

— Никогда! — крикнул он, и в тот же миг копыта одного из рыцарских коней обрушились ему на голову.

Он потерял сознание и остался лежать на земле.

Когда выяснилось, что павший в бою рыцарь — это Джеффри, граф Бретонский, его осторожно перенесли в замок, но было уже поздно.

Его жена Констанция пришла и встала у гроба. Она увидела, что лоскут атласа с ее платья все еще был в его шлеме, и, опустившись на колени, закрыла лицо руками. Он был мертв, и она думала о ребенке, которого носила под сердцем, и гадала, что с ними теперь будет.

***

Генрих принял эту весть с горем.

— Мы прокляты, — сказал он. — Почему Бог отвернулся от меня? Двое моих сыновей сражены в расцвете юности. — Теперь у него остался только Иоанн… Ричард, конечно, тоже был, но Ричард был его врагом.

Теперь он терзал себя воспоминаниями о Джеффри-мальчике. Он не мог сказать, что тот был его любимым сыном, но все же это была его плоть и кровь. Что за злой дух вселился в них, что они вечно враждовали? Почему они не держались вместе, как и подобает отцу и сыновьям? Сначала Вильям в младенчестве, потом Генрих, а теперь Джеффри. Трое сыновей потеряны, а из остальных… он мог верить только Иоанну.

Он обратился к Иоанну.

— Иоанн, мой возлюбленный сын, я потерял твоих братьев. Теперь ты должен стать мне утешением.

— Так и будет, отец, — пообещал Иоанн. — Я буду служить вам ценой своей жизни.

Мысль о том, что у него есть Иоанн, утешала.

***

В своей крепости-тюрьме Алиенора оплакивала сына.

Ее Джеффри — так она его называла, в отличие от другого, с тем же именем, которого Генрих привел в детскую, — своего бастарда Джеффри.

Таким светлым мальчиком был ее Джеффри, таким красивым, хотя и всегда в тени своего брата Генриха, потому что Генрих был красивее. Но Джеффри был умнее их двоих. Джеффри был интриганом, заговорщиком, тем, кто очаровывал, пока замышлял пакости.

Ни один из этих сыновей никогда не смог бы править королевством так, как их отец, но она любила их, как и всех своих детей. Если она и не могла быть верной женой, то могла быть любящей матерью.

Теперь она думала о Джеффри таким, каким знала его. Тогда он был мальчиком, и она с новой силой возненавидела Генриха, который все эти годы держал ее вдали от детей.

Ее возлюбленный Ричард был теперь в большей безопасности, ибо Джеффри не был ему другом. Возможно, положение Ричарда даже укрепилось после смерти брата.

Так, оплакивая Джеффри, она думала о Ричарде. Он был сыном, на которого она возлагала все свои надежды. Генрих это знал. Не потому ли он, как она подозревала, изо всех сил старался сместить Ричарда и поставить на его место Иоанна?

Этому не бывать.

«О, Боже, — взывала она, — неужели нет конца раздорам в этой семье?»

***

Король теперь еще больше души не чаял в Иоанне, а Иоанн подыгрывал ситуации со всей хитростью, на какую был способен. Его забавляло, что он, рожденный Иоанном Безземельным, теперь был близок к обладанию огромными владениями. Все, что ему нужно было делать, — это обманывать своего бедного старого отца, заставляя его думать, что он хороший и послушный сын; это ему удавалось с легкостью, а натура его была такова, что он наслаждался обманом.

Королю нравилось гулять или ездить с ним верхом и, как он говорил, посвящать его в обязанности монарха. Генрих вел себя так, словно не было никаких сомнений в том, что корона в свое время достанется ему. Если он и упоминал Ричарда, то лишь пренебрежительно, словно тот не имел никакого значения, был младшим сыном, а не старшим.

— Я никогда не мог по-настоящему любить твоего брата Ричарда, — сказал однажды Генрих. — Он ненавидел меня с самого детства. Это его мать так сделала. Благодарю Бога, Иоанн, что ты был слишком мал, чтобы поддаться ее влиянию.

— Я бы никогда не поддался, — елейно ответил Иоанн. — Я бы разглядел правду.

— Правда, сын мой? Мне иногда кажется, что твои братья ее не видели. Они все доставляли мне хлопоты.

— Я никогда не буду, — заявил Иоанн.

— Слава Богу, что хоть один из моих сыновей дарит мне немного любви.

— Я возмещу вам, отец, все, что вы претерпели.

Приближалось Рождество, и король решил провести его в замке Гилфорд. В нормандской крепости король повелел устроить пиршество, ибо желал, чтобы все знали, что его возлюбленный сын Иоанн пользуется его величайшей благосклонностью. Иоанн два дня не отходил от отца, и было видно, что король получает огромное удовольствие от его общества. Их видели гуляющими вдоль крепостной стены, погруженными в беседу: король говорил серьезно, а Иоанн жадно слушал, словно боясь пропустить хоть слово мудрости.

Иоанн был в восторге, когда в начале нового года прибыла булла от папы Урбана, в которой тот изъявлял свое одобрение желанию Генриха сделать своего сына Иоанна королем Ирландии. Королевский двор отправился в Вестминстер, чтобы встретить кардинала Октавиана, который привез корону из золота и павлиньих перьев, чтобы короновать ею юного Иоанна.

Но и на этот раз притязаниям Иоанна не суждено было сбыться, ибо прежде чем могла состояться коронация, из Франции пришли тревожные вести. Филипп сильно отличался от Людовика. Его было нелегко обмануть. Если Генрих хочет сохранить мир, сказал он, то два короля должны встретиться, ибо есть определенные вопросы, которые Филипп должен обсудить с Генрихом.

Генрих, конечно, знал, что один из этих вопросов должен касаться Алисы. То, что он так долго удерживал ее, было своего рода чудом. Кто еще, кроме Генриха Плантагенета, мог бы на такое пойти?

Но это не могло продолжаться вечно.

Ему придется отложить коронацию Иоанна и плыть во Францию.

Иоанн был несколько раздосадован отсрочкой. Ему хотелось вопить от негодования, валяться на полу и пинать все, что попадется под руку. Но он знал, что не должен выказывать свой нрав; а игра в обман отца, заставляя его думать, что он хороший и послушный сын, была в данный момент настолько увлекательна, что он сумел совладать со своей яростью.

Он сказал себе, что если сможет и дальше завоевывать отцовскую благосклонность, если сможет вытеснить Ричарда, если сможет стать королем Англии, то сможет позволить себе сколько угодно приступов гнева. А пока ему нужно было помнить, что стоит на кону.

Поэтому с покорностью и показной любовью он отплыл с отцом во Францию.

Была назначена встреча, на которой разногласия между двумя королями должны были быть обсуждены и, как надеялся Филипп, улажены так удачно, что не возникнет нужды в конфликте между ними.

***

Прежде чем могла состояться встреча, из Бретани пришли вести. Констанция, жена Джеффри, которая была беременна во время смерти мужа, родила ребенка. На этот раз это был сын.

Генрих был в восторге. Внук! Его сыновья — за исключением Иоанна — его подвели, и теперь, когда он искал семейной любви, не могла ли она прийти к нему от младшего поколения?

Он написал поздравления Констанции Бретонской и думал: «Скоро мне придется найти для нее нового мужа». Как только она оправится от родов, он этим и займется.

Он напишет, что сочтет за честь для себя, если его внук получит имя Генрих.

Увы, казалось, все были полны решимости ему перечить. Даже народ Бретани.

Констанция написала, что по всей Бретани звонили колокола, возвещая о рождении мальчика. Народ и слышать не хотел, чтобы его крестили как-то иначе, кроме как Артуром. Они желали, чтобы его назвали в честь великого короля, освободителя своего народа.

Генриху это показалось дурным предзнаменованием, и он был раздосадован, что его пожелания были проигнорированы. И все же, ввиду его нынешнего шаткого положения, это был вопрос, который он должен был оставить без внимания.

Так сын Джеффри был крещен Артуром, как того желали его будущие подданные.