Стонало поле в крике боли…

Жизнь всякого города можно сравнить с жизнью человека. Такие же воспарения, взлеты, такие же провалы, падения. Только масштабы, конечно, другие. Но далеко не всякий город пережил за свои века столько, сколько Москва: неслыханные пожары, опустошительные и разорительные войны, тропические по силе своей ураганы и даже землетрясения. Но более всего и страшнее всего сказались для Москвы не те стихии, а то, что даже и в изощренном уме не выдумать было, что и вообразить никто бы не смог.

18 мая 1896 года в Москве на необъятном Ходынском поле намечалось провести грандиозные народные гулянья в честь коронации Николая И. Поле застроили павильонами для раздачи подарков всем, кто руку протянет, для бесплатного угощения вином и пивом — пей, не хочу! А еще обещали симпатичненькие эмалированные кружки с царским орлом, кои накануне выставили в витринах многих московских магазинов, чтобы народ заранее мог их увидеть.

Пестрые будочки, числом под сто пятьдесят, с подарками для верноподданных соседствовали с многочисленными эстрадами для песенников, хоров и оркестров, повсюду возвышались столбы, украшенные яркими лентами, а наверху столбов и призы для самых ловких приготовили, как издавна водится: сапоги, самовары и прочие полезные и нужные вещи. Неподалеку от ипподрома поставили несколько каруселей и воздвигли огромный дощатый театр Михаила Лентовского — того самого, что владел в «Эрмитаже» театром.

Все готово к великому празднику. Дождя только бы не было. Открыть гулянья собирались 18-го в десять часов, но народ накануне вечером стал прибывать: верно смекнул, что местечко надо поближе к подаркам занять, не то с пустыми руками останешься. Вот и стали люди собираться по краям и дну гигантского оврага, начинавшегося прямо от каменного царского павильона и тянувшегося по направлению к Ваганьковскому кладбищу. Пришли с семьями, с детьми, набрав всякой снеди — закуски и выпивки, чтобы ночь скоротать; грелись возле костров — настроение лучше и не бывает. Потом выяснилось: всего на Ходынку прибыло с полмиллиона человек — по тем временам цифра громадная.

На торжества по случаю коронации в Москву нагрянула и тьма корреспондентов заграничных газет, понаехало и с периферии много своих, но Гиляровский, предусмотрительно обошедший Ходынку и на ночь на ней оставшийся, был единственным из всех журналистов, оказавшийся в самом пекле трагедии.

Но нет, не усиделся народ до объявленного начала праздника. Начали потихоньку придвигаться к будкам с подарками. Все знали доподлинно, что будет в кульке помимо вожделенной памятной кружки: сайка, пряник и кусок колбасы. Коли задаром — ни в жисть вредным не будет!

Затемно еще несметная толпа начала выплескиваться из оврага, многочисленных промоин и со всего поля поближе к закрытым будкам. В нетерпении ругались, толкались, оттаскивали самых настырных.

Было жарко и душно. Вот в этот самый момент, а лучше бы ранее надо вмешаться, остановить и образумить народ. Еще не поздно…

Вдруг загудела толпа и застонало все поле. Со всех сторон понеслись визг, вопли, стоны, крики боли, отчаяния… Народ стал срываться с края оврага, а накатывавшаяся волна новых людей давила их и подпирала к вертикальной стене обрыва. Здесь никто и пальцем не мог шевельнуть. Сплошная масса неимоверно сжатых людей, которые и ничего не могли предпринять для своего спасения.

Многие пытались вытолкнуть наверх детей, и те ползли по головам, но тут же проваливались. Рядом с Гиляровским стоял зажатый телами старик — мертвый, он колыхался в беспорядочном движении вместе с толпой. Его раскрытые глаза Гиляровский на всю жизнь запомнил.

Только такой могучий человек, умевший кочергу узлом завязать, нашел в себе силы вырваться из смертельной хватки толпы. Но и он, оказавшись на свободе, рухнул наземь и лишился сознания.

Пришел в себя, когда дохнул свежий утренний ветерок. Сел и принялся есть траву — так мучила жажда. Первое, что он сделал, — возблагодарил отца, подарившего ему табакерку, которую, как показалось, позабыл, заглянув на бега. От зазвавшей его компании, расположившейся на самом дне оврага на Ходынке, решил вернуться на ипподром, лишь стопочку опрокинул с ними. Табакерка была безмерно ему дорога. Из этой компании никого в живых не осталось — всех затоптали.

Бог знает, сколько народу перетоптали к шести утра, но тут понеслись крики: «Дают! Дают!» — и в новом напоре обезумевших людей сгинули многие. Горстка казаков, слишком поздно пытавшаяся вмешаться, повернуть напиравших людей, сама едва не оказалась затоптанной, даром что на лошадях врезались в толпу.

У Тверской заставы перед замеревшими от ужаса людьми уже ехали возы с Ходынки, груженные трупами. Вид их был страшен: оскальпированные головы, размозженные лица… говорили, человек двести погибло. Да уж какое там…

Только по официальным сводкам, раздавили 1389 человек и около полутора тысяч получили увечья. А сколько было еще и таких, кто умирал, добравшись до дома, больницы… В московских окрестностях потом находили погибших, сумевших избежать мясорубки, но не нашедших сил вернуться домой. Ведь из всех окрестных городов в Москву собрались люди. Манили неотвратимо этот чертов пряник с колбасой и кружка…

Ровно через сто лет после небывалой трагедии иду по тем московским местам — там, где было некогда Ходынское поле. Кварталы жилых домов, стадион Юных пионеров, Беговая улица, Центральный аэровокзал, Живописная улица… Летят машины, бренчит трамвай по Ленинградке — это самый край был Ходынки. Ничто не напоминает о той невероятной трагедии — ни доски памятной, ни знака какого-нибудь… Стерли все поскорее, чтобы и от самого позора ничего не осталось. От того гибельного оврага тоже ничего не осталось — давным-давно засыпали, еще при царе. И идет теперь жизнь поверху над полем, где столько жизней оборвалось чудовищным образом…

Уже и мое поколение о катастрофе на Ходынке забыло. В школе на уроках истории о ней не вспоминали, на студенческих семинарах, где мы вдумчиво изучали историю партии, тоже, хотя было бы очень удобно лишний раз заклеймить. Вообще, тогда, да и теперь — всегда считалось, что исключительно власти виноваты в той страшной драме. И то правда, конечно. Но сам-то народ! Он-то — что?! Из-за чего давился? Из-за чего унизился так? Столь страшно, дико, смертельно! Уж и не знаю, было ли что-либо подобное во всей истории человечества, когда обезумевший от внезапно охватившей его эпидемии жадности народ сам себя ногами давил…

Дармовщина сгубила. Халява, как теперь говорят. Недавно на одном приеме видел: едва дверь в зал с накрытым столом приоткрыли, народ, кстати сказать вовсе не изголодавшийся, хлынул к закускам с выпивкой. А передние застряли в дверях. Так ими как пробкой из бутылки с шампанским выстрелили. А иностранцы — хозяева хлебосольные, у стола гостей поджидающие, наблюдали за происходящим. Один из них развел руками и снисходительно бросил: «Рашен…» И так мне стало обидно!..

Как-то один мой знакомый, очень хороший человек, знаток старой Москвы, полковник Владимир Сергеевич Синяков, поразил меня, достав из недр своего стола ту самую кружку. Подержал ее и подумал: в чьих же руках она побывала тогда на Ходынке… Одному Богу известно.

Загрузка...