Разбитая осколками

Глава 15. Клеймо Лэнгстона

МЭДДОКС

Я сидел возле кровати отца, глядя, как его грудь еле заметно приподнимается и снова опадает. Его дыхание было похоже на сиплое шипение старой, сломанной машины. Каждый вздох давался ему с трудом, и я почти слышал, как смерть стоит в углу комнаты, выжидая момента, чтобы окончательно вырвать его из этой жизни.

Но внутри меня не было жалости. Ни капли. Ни сожаления. Ни даже тени боли. Только пустота и глухая злость, которую я носил в себе все эти годы. Если честно, даже странно, что я сижу тут. Наверное, из какого-то больного любопытства. Посмотреть, как ломается человек, испоганивший чужие судьбы ради собственного удовольствия.

Отец. Хотя назвать его так у меня язык не поворачивается. Для меня он всегда был Лэнгстон. Холодный, жестокий, равнодушный. Мужчина, который не знал ни любви, ни сострадания. Он использовал людей, как расходный материал. Одной из его главных жертв была моя мать.

Я его незаконнорожденный сын.

С самого моего рождения меня клеймили ублюдком, позором его дома, грязным пятном на его репутации. Каждый день для нас с матерью был адом.

Когда его жена узнала о моём существовании, она сделала всё, чтобы превратить жизнь моей матери в сущий кошмар. Унизить, растоптать, сломать. Она издевалась, швыряла в лицо оскорбления и угрозы. А я рос среди этого яда. Видел, как мать плачет по ночам, как держит меня крепко, будто боялась, что у неё отнимут и меня.

И что самое мерзкое? Лэнгстон позволял этому случаться. Он смотрел и молчал. Потому что ему было похуй. Для него мы с матерью никогда не существовали как семья. Мы были лишь ошибкой, обузой, которую он терпел из-за какого-то странного чувства собственности.

У него был «законный» сын Деклан. Настоящая гордость семьи, золотой мальчик, наследник. И он ненавидел меня всей душой. Видел во мне конкурента. Смеялся надо мной, унижал, делал всё, чтобы я чувствовал себя ещё большим ничтожеством. А отец только ухмылялся, наблюдая, как его любимчик давит меня морально.

Но судьба решила иначе.

Деклана больше нет.

Любимого сына этого выблядка убили его же собственные руки, его безответственность, его мразотное «мне всё можно». Деклан тогда был подростком. Угнал одну из машин отца просто потому, что хотел покрасоваться. У него не было ни прав, ни ума, ни тормозов. Он был коронованным придурком, которому всегда всё сходило с рук.

И тогда он сбил мальчишку.

Прямо насмерть.

Мальчику было столько же лет, сколько и ему самому. Харди. Я помню его лицо, хотя мы почти не общались. Он учился в нашей школе, был лучшим другом Джеймса Уитли. Брата Арии. И вот так, в одну секунду, жизнь Харди оборвалась.

Я до сих пор помню, как весь город гудел об этом. Люди плакали, матерились, кричали о справедливости. Но справедливости не было и быть не могло. Потому что Лэнгстон замял дело. Он вычистил всё.

Сделал так, что Деклан даже близко не попал под удар закона. В газетах писали какую-то липовую версию, свидетелей заткнули, а деньги сделали своё дело. Деклан остался «чистым».

А Джеймс?

Его мир рухнул. Он потерял лучшего друга, и с того дня возненавидел нас. И был, сука, прав. Ведь его ненависть подпитывалась правдой. Я видел, как он смотрел на нас, как стискивал зубы, когда в школе сталкивался с Декланом. Но он ничего не мог сделать. Никто не мог. Всё было под контролем моего «отца».

Но он ничего не мог сделать. Никто не мог. Всё было под контролем моего «отца».

Его связи, его деньги, его власть всё это работало как непробиваемый щит. Все тогда уверились: дело закрыто, справедливости не будет, и можно выдохнуть. Все, кроме одной женщины.

Мать Харди.

Я до сих пор помню её глаза, хотя видел её всего пару раз в жизни. Чёрные, выжженные горем, полные такой боли, что становилось не по себе. Её сын лежал в земле, а убийца продолжал жить, смеяться, веселиться, кататься на дорогих тачках и трахать девчонок. И всякий раз, когда я случайно замечал её в городе, мне казалось, что её взгляд прожигает насквозь. Она не плакала больше. Слёзы у неё закончились. Она смотрела на нас, на Лэнгстонов, с каким-то хищным, холодным прицелом. И я понимал: эта женщина не простит.

И я оказался прав.

Однажды Деклан ушёл, как обычно, к своим дружкам. Новый клуб, новая компания, очередная ночь, в которой он собирался напиться и развлечься. Тогда никто ещё не знал, что это будет его последняя ночь.

Она изучила каждую его привычку, каждое движение. Знала, что он всегда в клубах уходит в туалет один, чтобы поправить причёску, понюхать дорожку или просто посмотреть на своё отражение в зеркале. И в тот раз всё было так же. Только за ним в тень шагнула она.

Он даже пикнуть не успел.

Двадцать восемь ножевых ранений.

Я до сих пор слышу это число в голове, будто оно выжжено огнём. Двадцать восемь. Она резала его с такой яростью, что сам чёрт бы отступил. Каждое движение ножа было местью. За каждый год жизни Харди. За каждый день, что её сын не увидел. За каждую улыбку, которую он больше никогда не подарит.

Её не волновало, что будет дальше. Она оставила его истекать кровью прямо на холодном кафеле, среди вонючих стен клуба. И когда его нашли, было уже поздно.

Я помню тот день. Помню, как в особняке Лэнгстонов раздался крик. Памела, его мать. Она билась в истерике так, будто с неё содрали кожу живьём. Её вопль до сих пор звенит в ушах:

— Неееет! Верните моего сына! Он живой! Он живой!

Она бросалась к его телу, царапала себе лицо, рвала на себе волосы. Казалось, что она сходит с ума прямо у нас на глазах. И, может быть, так и было.

А Эдгар Лэнгстон. Этот хладнокровный ублюдок, который привык держать всё под контролем, в тот день впервые потерял свою маску. Я видел его лицо, и оно было мёртвым. Не от боли, нет. От пустоты. Будто его внутренний мир рухнул вместе со смертью Деклана.

Он начал пить. И пил каждый день, до беспамятства. Виски, коньяк, потом уже любая дрянь, что попадалась под руку. Дом наполнился запахом перегара и гниения. А я смотрел и думал: вот оно, наказание. Не для Деклана. Для него. Для отца, который думал, что может купить всё. Но деньги не воскресили любимого сына.

Для них это был удар, от которого они так и не оправились. Золотого наследника больше не было. Всё, что оставалось у Лэнгстонов это я. Незаконнорожденный. Сын служанки. Позор. Тень.

Отец постарался, чтобы убийцу наказали. Женщину арестовали почти сразу. Суд был громким, грязным, но закончился быстро. Ей дали пожизненное. Она не сопротивлялась, не просила пощады. Она стояла перед судьёй и улыбалась. Настоящая, блядь, улыбка. И я понял что она счастлива.

Она добилась того, чего хотела.

Отняла у Лэнгстонов самое ценное.

И в тот момент, глядя на её лицо в новостях, я понял: её месть была страшнее, чем любое тюремное заключение. Она не сломалась. Она не проиграла. Она ушла в клетку, но с чувством победы.

После месяца со дня смерти Деклана случилось то, чего я почему-то ожидал.

Памела.

Та самая женщина, которая всю жизнь смотрела на меня так, будто я был ошибкой природы, грязным уродливым пятном на их «идеальной» картинке семьи. В её взгляде всегда горела ненависть. Она могла даже не открывать рта. Мне хватало одного её взгляда, чтобы понять: для неё я ничтожество. Даже хуже чем никто. Я был проклятием, напоминанием о том, что её муж однажды спустился в постель к служанке.

И вот, она не выдержала.Её нашли в ванной. Белая плитка, красная вода. Порезанные вены. Фотография Деклана рядом, аккуратно прислонённая к раковине, будто она хотела, чтобы именно его лицо было последним, что она увидит. Она ушла к нему. Она не смогла жить без своего золотого мальчика.

Знаете, что самое мерзкое? Я не почувствовал ни капли сожаления.

Ни одной блядской капли.

Да, я стоял там. Смотрел, как её тело выносят. Вся прислуга рыдала, рыдала так, будто вместе с ней умирал целый мир. Она ненавидела меня до самой последней секунды своей жизни. Она ненавидела меня настолько, что даже смерть для неё оказалась легче, чем существование в одном доме со мной.

Отец стоял рядом. Бледный, каменный, с пустыми глазами. Он потерял обоих: сына и жену. Его гордость, его наследие, его иллюзия идеальной семьи всё разлетелось на куски. И знаете что? Он даже не заплакал. Ни одной слезы. Только губы сжаты в тонкую линию, и в глазах пустота.

Вот тогда я понял: его мир рухнул.

Окончательно.

И вот так у Эдгара Лэнгстона остались только мы. Я и моя мать.

Двое «ненужных».

Служанка и её ублюдок.

После этого отец словно сорвался с цепи.

Он пил. Так, как я никогда раньше не видел. Сначала это были бокалы дорогого вина, потом виски, потом всё, что только могло жечь горло и хотя бы на минуту заглушать боль. Но вместе с алкоголем приходила ярость. На нас. На меня. На мать.

Но одна мысль пробила его пьянство насквозь: у него не осталось никого, кроме меня.

Я единственный наследник. Хоть он и ненавидел меня, как никто другой, но факты не изменишь. Империя должна быть передана, а значит… теперь я становился его единственным вариантом.

Полюбил ли он меня после этого?

Смешно. Полюбить? Он вообще умел?

Нет. Он сделал другое.

Он превратил нас в заложников.

Мою мать он запер. Сначала это выглядело как «забота», но по сути клетка. Она стала как птица, лишённая крыльев. Бледная, тихая, в тени. Он держал её под замком, а мной манипулировал через неё.

Каждый день звучала одна и та же угроза:

— Если не сделаешь это, ты знаешь, что я могу сделать с твоей мамой.

И я делал.

Я делал всё, что он требовал. Грязь, которую он не хотел делать сам. Ложь, которую он вкладывал в мой рот. Я говорил то, что он приказывал. Я шёл туда, куда он указывал.

Почему? Потому что я боялся.

Я боялся за мать так, как никогда не боялся за себя.

У меня не было силы. Ни власти. Ни выхода. Я был мальчишкой, загнанным в клетку собственным отцом. Я терпел. Давил в себе ярость, боль, ненависть. Я глотал каждую обиду. И каждый раз, когда хотелось сорваться, я останавливал себя одной мыслью: если я оступлюсь, если сделаю один неверный шаг, то её не станет.

А потом он сказал, что мы переезжаем в Лондон.

Я замер. Внутри всё сжалось.

Мне не хотелось уезжать. Потому что там, в этом чёртовом городе, осталась она. Девочка.

Со светлыми волосами. Чистыми глазами. Та, которая словно случайно пересекала мой путь, но становилась для меня якорем.

Ария Уитли.

Я впервые увидел её в коридоре. Случайно. Просто мимолётный взгляд. Но в нём было что-то, что зацепило. Мы встретились глазами. И это стало привычкой. Потом ещё раз. И ещё. И каждый раз я ловил себя на том, что ищу её взгляд среди десятков лиц.

Она была другой. Не такой, как все. Чистая. Живая. Тёплая. Она светилась тем, чего я никогда не знал и не имел.

Именно тогда во мне впервые родилось то, что потом превратилось в зависимость.

Я ещё не понимал, что это. Просто… смотрел. Искал её глазами. Хотел видеть её, даже если не говорил ни слова.

А потом был тот день.

День, когда я подрался с Декланом.

— Сын шлюхи, — прошипел он, с мерзкой ухмылкой.

Кровь в венах вскипела.

Я не выдержал. Кулаки сами рванулись вперёд. Я вложил в этот удар всё: ненависть, злость, боль. Всё то, что копилось годами.

Я ударил его. Но я был слабее.

Он был старше, сильнее. А я всего лишь мальчишка, который слишком рано узнал, что такое грязь и унижение.

Я проиграл. Он избил меня так, что я едва стоял на ногах.

Я свернул за угол, сполз к бетонной стене, прячась от чужих глаз. Кровь текла по губе, по подбородку. В груди горело от ярости. Я ненавидел себя. Ненавидел за слабость. За то, что не смог. И вот тогда я увидел её. Ария.

Она стояла прямо передо мной. Светлые волосы, глаза слишком чистые для такого мира. Она смотрела на меня так, как никто раньше. Не с презрением. Не с жалостью. А… по-настоящему.

Я застыл. Будто передо мной был призрак.

— Эй… ты в порядке? — её голос дрогнул.

В порядке?

Нет. Я был всё, что угодно, только не в порядке. Разбитый, слабый. И именно её я не хотел видеть в таком состоянии. Любого, но не её.

Я сжал зубы, хотел оттолкнуть её, но не смог.

Она присела рядом. Достала из сумки белую салфетку. И когда её пальцы коснулись моего лица, вытирая кровь с губы, я замер. Моё сердце заколотилось, как сумасшедшее.

Я сидел, молчал, не отрывая от неё взгляда. Внутри всё было по-другому. Словно она ломала во мне что-то. Почему именно она?

Почему рядом с ней я чувствовал себя живым?

Я тогда не знал ответа.

Но в тот момент я понял главное:

Ария Уитли опаснее любого врага.

После этого, не знаю каким образом это случилось, но Джеймс узнал, что я смотрел на Арию каждый раз, когда видел её. И в один день, возвращаясь домой, я оказался лицом к лицу с ним. Он стоял прямо посреди улицы, один, будто специально вытащил меня на разговор без свидетелей.

— Ты что, на мою сестру глаз положил, ублюдок? — прохрипел он сквозь стиснутые зубы, и в голосе дрожала злая решимость, которую я слышал и раньше.

Я даже не сразу понял: а правда ли я «положил глаз»? Что это вообще было? Взгляд, привычка, потребность убедиться, что она существует? Всё смешалось в одно: голодное желание увидеть её и стыд за то, что я сам это чувствую. Я не мог дать себе внятного ответа.

— Что тебе нужно? — спросил я коротко. Слово прозвучало острее, чем я хотел. Я пытался держать лицо, не выдавать ни слабости, ни страха.

Он шагнул ближе и хватнул ворот моей футболки. Рука его была твёрдой, пальцы врезались в ткань так, что я ощутил холод металла пряжки ремня у себя за спиной. Его лицо было рядом, тёмное, вся агрессия мира в одной точке.

— Ты ещё спрашиваешь, мразь? — выдал он. — Больше не смотри на неё. Ты мерзкая свинья. Думаешь, она посмотрит на тебя? Ты выблядок семьи Лэнгстонов. Чтобы я не видел этих взглядов, понял?

Слова ударили по мне, как по открытой ране. «Выблядок семьи Лэнгстонов» — это клеймо, которое тянуло меня вниз с момента рождения. Я слышал это не раз, но каждый раз по-новому. Я почувствовал, как пальцы Джеймса жмут сильнее, и будто в эту секунду вся сила, которую я копил внутри, напряглась, собравшись в кулак.

Мне не просто хотелось, а ревело нутро ударить его. Размазать нахала по асфальту, чтобы он перестал мерещиться мне угрозой. Но что-то холодное и расчётливое держало меня.

Джеймс будто ощущал моё напряжение и ещё сильнее сузил глаза. Я видел, как в нём шевелилась старая ненависть. Она не была про меня лично, это была ненависть, вылитая на целый рой историй и потерь, на Деклана, на потерю Харди, на обиду, что ему отняли друга и не дали справедливости. Но он проецировал эту ярость на меня. И это делало его слова ещё опаснее: у него была поддержка общественного мнения, у него были травмированные чувства, а я тот, кто стоял рядом с фамилией, которую он ненавидел.

Я глубоко вдохнул. Воздух жёстко впился в лёгкие, обжёг. Отпустить губами воздух, попытка привести разум в порядок. Я посмотрел ему в глаза, в эти тёмные, колючие глаза, где мне виделась не только жестокость, но и та самая боль, которая годами питается на обломках чужих судеб. Я хотел сказать что-то резкое, унизительное, показать, что мне плевать. Но язык не сделал этого. Слова бы только разожгли пожар, который потом будет не потушить. Я выбрал другой путь: холодный контроль.

— Отстань, — сказал я тихо, ровно. — Это не твоё дело.

Он выплюнул в ответ матерное слово, и в его руке отблеснула распущенная энергия, но затем вдруг он отпустил ворот моей футболки. Его взгляд на миг смягчился, и я увидел в нём что-то человеческое усталость, обиду, пустоту. Может быть, он почувствовал, что я не простой мальчик. Может, он просто устал от борьбы. Или увидел, что я не его соперник сейчас.

Он сделал шаг назад, стиснул зубы, посмотрел на меня ещё раз и, как будто вынужденный кем-то, ушёл. Шаги его глухо угасали в шуме улицы.