Разбитая осколками

Глава 22. Не отступлю

МЭДДОКС

Я держал в руках это крошечное создание. Такое хрупкое, тёплое, дышащее. И внутри будто что-то дрогнуло, треснуло, зашевелилось то, что я, казалось, похоронил в себе давно, ещё в детстве.

Её кожа мягкая, как лепесток, а пальцы крошечные, и когда один из них дотронулся до моего большого, я просто замер. Как будто меня выстрелили, но без боли. Я не знал, что делать с этим ощущением. Оно выжигало изнутри, ломало все мои привычные реакции, сдирало броню, в которой я жил всю жизнь.

Я смотрел на неё, и не мог поверить, что она реальна. Что вот она — кровь от моей крови. И когда она вдруг улыбнулась, едва заметно, с ямочками точно такими же, как у Арии… я просто потерял дыхание. Блять. Я не знал, что можно так почувствовать что-то к кому-то.

Дочь. Моя дочь. Моя Тея.

Я повторял это имя в голове, снова и снова, будто боялся, что если перестану всё исчезнет, как сон. С самого момента, как узнал о её имени, оно будто вросло в меня. Такое короткое, но будто задевает где-то внутри каждую струну, о существовании которых я и не подозревал.

Я не знаю, как описать то, что во мне происходит. Как будто кто-то вытащил из груди нож, который торчал там всю жизнь, и теперь рана заживает, но так больно, что невозможно дышать.

У меня теперь есть дочь. Настоящая. Моя. И она — чудо. Маленькое, тихое, с её носиком, с её ямочками, но моё.

И теперь, когда я знаю о её существовании, я не откажусь. Никогда. Я не из тех, кто сбегает. Пусть я был конченным ублюдком, пусть я рушил всё, к чему прикасался, но к ней я не позволю никому притронуться. Ни к ней, ни к её жизни. Ария, из-за своей ненависти, хотела, чтобы она росла без отца. Хотела стереть меня, вычеркнуть, будто я никогда не существовал. И, может, я бы даже понял… если бы это касалось только нас двоих. Но не Теи. Не моей дочери. Я блять не позволю.

— Всё, ты увидел её, — сказала Ария, холодно, отбирая Тею из моих рук. — Теперь можешь уходить.

Я сжал руки в кулаки. Костяшки побелели.

— Думаешь, что я теперь отстану от вас? — спросил я, голосом, который звучал тише, чем я ожидал.

Она подняла на меня взгляд, полный презрения, и усмехнулась:

— А что же ещё?

— Черта с два, — выдохнул я, чувствуя, как кровь закипает. — Теперь, когда я узнал о дочери, которую ты прятала от меня, я не исчезну.

— Да неужели? — её голос был пропитан ядом, и при этом она всё сильнее прижимала Тею к груди, будто я мог вырвать ребёнка прямо сейчас.

— Завтра вечером я зайду ещё раз, — сказал я, медленно, отчётливо, намеренно делая паузы, — и навещу свою дочь.

Я специально выделил последние слова.

— А потом мы обсудим всё по поводу Теи.

Её губы дрогнули, челюсть напряглась. Она не ответила, а просто стояла, глядя на меня, будто хотела испепелить этим взглядом. Но я видел, как её дыхание сбилось. Она поняла, что не может сказать «нет». Что я не из тех, кто уходит по первому требованию.

Она знает, что если я захочу, то я смогу всё. В том числе и через суд. И это бесило её ещё больше.

Я посмотрел на неё. Она красивая. Слишком.

Даже сейчас, когда злая, раздражённая, когда её губы сжаты, а взгляд холоден, всё равно, красивая до боли. И именно это, наверное, доводит меня до безумия.

Я ещё до того, как вошёл, заметил, что она наряжена.

Волосы аккуратно уложены, лёгкий макияж, платье не домашнее, не повседневное. Серьги, тонкие браслеты. Она собирается куда-то. К кому-то.

От этой мысли в груди всё сжалось, будто кто-то сжал сердце рукой. Свидание? С кем? С Дэймоном?

Блять.

Я отвернулся, чтобы не показать, как всё внутри разрывается.

Пальцы сжались так сильно, что ногти врезались в ладони.

От одной мысли, что кто-то другой может держать её за руку, может прикасаться к ней… Меня просто выворачивало.

И при этом, как ни пытался я заглушить это чувство, оно только сильнее вспыхивало. Я хотел ненавидеть её за то, что скрыла, за то, что вычеркнула меня. Но когда я увидел, как она держит Тею, как на секунду в её глазах мелькнула мягкость… я понял, что не могу. Я не имею права.

Я просто стоял посреди её квартиры, глядя на них. Мать и дочь, обе такие родные и при этом такие далекие от меня.

Я не знаю, что будет дальше.

Но знаю одно, я уже не смогу отступить. Не теперь. Не после того, как впервые держал на руках свою дочь.

В этот момент раздался звонок в дверь. Настойчивый, ритмичный, будто кто-то бил кулаком по натянутой коже тишины и требовал, чтобы она немедленно прорвалась. Звук прошил комнату и заставил всё в ней настороженно вскинуть головы. Для Ари этот звонок был словно удар. Она вздрогнула, лицо её побледнело, плечи напряглись.

— Всё, тебе пора, — выдавила она, держа ребёнка так, будто хоть крепче прижмёшь, и весь мир не сможет его отобрать.

Она обернулась к двери в соседнюю комнату и тихо позвала — Миссис Моника. Моника вошла, без лишних слов взяла Тeю на руки, будто брала самый хрупкий сосуд. В её движениях не было суеты, только забота, уверенность и тепло.

— Идём, — сказала Ария мне, но в её голосе слышалась резкая нотка тревоги.

Она пошла к двери и открыла. Я застыл. На пороге стоял Дэймон.

Он так же резко остановился, увидев меня. В его лице мелькнуло недоумение, затем растущая тревога. Он явно не ожидал, что у неё в квартире окажусь я. А внутри меня взорвался вулкан: кровь забурлила, в висках застучала ярость, раздувая пламя.

— Привет, Дэйм, — проговорила она неловко, словно пытаясь удержать реальность от раскола.

— Привет… — сказал он, глаза его метнулись по комнате, пытаясь сложить картину целиком. — Что тут происходит? Мэддокс?

Его вопрос задел меня до костей. Как он смеет появляться у её двери, как будто у него с ней что-то есть? Как будто он имеет право? Я почувствовал, как в горле у меня образовалась горечь, и губы сами сложили ответ.

— Привет, друг, — выдавил я сквозь зубы, и в слове том было больше яда, чем приветствия. Это «друг» было ножом в его спину, со всей моей издёвкой и холодом.

Дэймон напрягся, в лице его возникла смесь растерянности и скрытой ярости. Он ощущал угрозу, но ещё не понимал её масштаба. Его инстинкт защитника, возможно, уже пытался поднять голову, и это распалило во мне ещё большую злость.

— Что, блядь, ты тут делаешь? — выплюнул он, в голосе прозвучала резкость; он пытался сохранять достоинство, но оно шевелилось и трещало.

— Он уже уходит, — хрупко промолвила Ария, и в её словах было столько просьбы и одновременно приказа, что мне захотелось плюнуть в эту её слабость.

Я усмехнулся, низко, с хищной уверенностью, будто намеренно нажимая на раны. — Так, ты не сказала ему правду?

Эти слова упали как камень в прозрачную воду: круги отрицания разошлись и достигли берега Дэймона. Он побледнел. Его взгляд задергался, он не понимал, о чём я. И именно этот момент его растерянное лицо, нарушенное представление о мире смешивал во мне удовольствие и жгучую ненависть.

— Ария, что он несёт? — спросил Дэймон, и в его голосе прозвучало не только удивление, но и обида. О да, он был ранен. И я радовался этой ране, потому что она была моей маленькой победой. Правда, жестокая, но моя.

— Я потом объясню тебе, — промолвила она, пытаясь отложить взрыв. — Мэддокс, уходи.

Она посмотрела на меня с холодом, пытаясь выжечь из меня желание остаться. Но я не собирался танцевать под её команду.

— Нет, не нужно затягивать, я сам расскажу, — сказал я, и мои слова отыграли в её глазах как вызов. Она сжала губы от ярости и беспомощности; я слышал, как в её дыхании дрожит страх и гнев одновременно.

— Я пришёл навестить Тею, — добавил я, и сказал это так, чтобы каждое слово ударило в её слух и в слух Дэймона, чтобы они оба почувствовали: я здесь.

Дэймон замер, словно в него вонзили кол. Его лицо растянулось в нерешительной маске. Сначала шок, потом неотвратимое понимание.

— Какого чёрта ты навещаешь её? — рыкнул он, и в словах звучала раздражённая, натянутая обида, которую он теперь вымещал на мне. Мне так и хотелось вдарить ему по морде, чтобы отобрать у него право смотреть на неё так, как смотрел он. Но я держался: никакой сцены, никакого непотребства. Я знал цену репутации. Я научился ждать и убивать медленно с холодной методичностью.

— Может, потому что она моя дочь? — сказал я, и фраза эта разнеслась по комнате, как метроном судьбы. Это было не вопрос это заявление, громкое и неоспоримое. Его глаза расширились, кровь в его лице остановилась, и он побледнел, как будто внутри что-то у него померкло.

— Мэддокс, — предупредительно произнесла Ария, но её предупреждение было пустым звоном. Правда уже выпущена, и ей не вернуть её обратно.

Я не хотел уходить. Не мог оставить её с ним. Не сейчас, не тогда, не никогда. У меня не было права вцепиться в его воротник и сорвать этим маской дружбы то, что осталось от нас. Я прошёл мимо Арии намеренно, и моё плечо задело плечо Дэймона. Лёгкое прикосновение, но предельно знаковое. Я хотел, чтобы он почувствовал мою силу, мою претензию. Он вздрогнул, будто получив удар током.

В его глазах читалась обида, но и растерянность, и страх. Мы уже не были друзьями. Слово «друг» теперь звучало как насмешка. Его лицо, когда он понял, что девушка, которую он любил, родила от меня, друга или не друга стало маской, которую я бы с удовольствием разбил.

Я вышел, но не покинул этот дом в душе. Моя ненависть не умолкла, она только сильнее себя обрела: теперь у неё имя и лицо. Лицо моей дочери, ее мать и тот другой мужчина, который считал, что ещё может что-то претендовать. И в этот холодный вечер, я уехал, чувствуя, как в груди печёт жгучая мысль: я вернусь, я не отступлю, и пусть весь мир дрожит перед тем, что я начну делать, чтобы вернуть своё.

Я выхожу из лифта и иду к машине. Каждый шаг будто в такт растущему внутреннему гулу. Холодный поручень срезает ладони, металл ключа в кармане холодит кожу, и эти мелочи действуют как якоря, чтобы не сорваться. Лифт с глухим стуком закрывает за мной дверь, и уже воздух ночи бьёт в лицо: резкий, мокрый, как напоминание, что мир продолжает существовать, даже если у меня внутри всё разваливается.

Сажусь за руль. Закрываю дверь, щёлк, и этот звук отрезает от квартиры, от её запахов, от её взгляда. Завожу мотор. Вибрация, низкий гул, и кажется, что с каждым оборотом что-то внутри меня притупляется, собирается в одно острое желание действовать. Рукоятка руля впивается в ладони, костяшки побелели.

Я думаю о ней. О том, как она стояла в дверях, сжатая, с глазами, полными ненависти. О том, как она нарядилась для него. Меня эта картина вырывает изнутри. Ненависть скручивается в стальной канат и тянет за собой.

Набираю номер Тайлера. Набираю быстро, без приветствий. Мне не до церемоний.

— Тайлер, — говорю ровно, — приходи в «The Forge». Через двадцать минут.

Его голос на другом конце сначала хмурится, потом слышна нотка вопроса — «что случилось?», — но я не хочу объяснений, и не хочу, чтобы кто-то тянул с ответами.

— Просто приходи, — говорю коротко. — Мне нужно поговорить. Никаких гостей. Пожалуйста.

Он соглашается, и я кладу трубку. Взгляд в лобовое. Отражение моё бледное, напряжённое. Я нажимаю на газ; машина уносится в ночь. Фары разрезают дождливую темноту, отражаясь в мокром асфальте. Полосы света как дорожка мыслей, по которой я мчусь, не зная, куда приведёт конец.

Дорога серия поворотов, фонари, лица прохожих, которые ничего не знают о моей личной войне. Каждое светофорное мигание как отсчёт до момента, когда я смогу выпустить пар. Я гоню не ради скорости. Я гоню, чтобы построить себе пространство, свободу, отгородиться от той несправедливости, что сейчас висит над моим миром.

Въезжаю на стоянку, глушу двигатель и задерживаюсь едва на секунду, чтобы проверить руки. Они дрожат. Не от страха, а от напряжения, от накопленной энергии, от желания вернуть свою жизнь хоть в каком-то порядке. Выключаю фары, и мир вокруг тускнеет; я выхожу и чувствую холод, который режет, но очищает.

Внутри «The Forge» — густо. Запах табака, виски, кожа барной стойки, разговоры, которые то уходят, то налетают как волны. Лица грубые, открытые, честные: здесь люди смотрят прямо и говорят прямо. Я прохожу мимо, и некоторые головы поворачиваются: знают меня. Тайлер уже сидит у стойки, чашка тёмного кофе перед ним, взгляд быстрый. Он поднимает руку, и в его жесте читается: готов. Только он и я без лишних слов.

Сажусь напротив. Заказываем по ряду крепкого напитка, не чтобы напиться, а чтобы прожечь внутренний жар, который невозможно унять чистой мыслью. Слушаю, как в бокале дрожит жидкость, и это дрожание отзывается у меня в висках.

— Ну что, молодой папаша, — улыбнулся он, и в тоне его слышалось и поддразнивание, и настоящее сочувствие. — Как дела?

После той драки, после удара правдой, который перевернул мне мир, между нами с Тайлером образовалась неровная пауза. Он был зол и я его понимал: Ария для него больше, чем просто знакомая, она близкий человек, и такая новость для него была шоком. Но он и честен: любит правду и прямоту. Он слушал, не перебивая.

— Я сегодня видел её, — говорю я, медленно раскладывая на столе то, что ещё вчера казалось невозможным. — Видел свою дочь.

Тайлер смотрит на меня внимательнее обычного. В его глазах смесь удивления и осторожного интереса, как у человека, который привык, что я не делюсь лишним. Он не спрашивает сразу, ждёт, будто уважая то, что это не просто разговор, а переплавка внутри меня чего-то большого и болезненного.

— И? — спрашивает он наконец, тихо, как будто не хочет прервать воспоминание.

— Она такая крошечная… — начинаю я. — Копия меня во многом. Нос, ямочки — Ариины. Когда я взял её на руки, это было… как держать мир. Тёплая, мягкая, маленькая, пахнет молоком и чистотой.

Я сделал глоток виски и почувствовал, что всё в горле сжалось.

— Если бы ты не сказал, если бы не вмешался тогда… я бы и не знал. Я бы прожил всю жизнь с пустотой.

Тайлер усмехается, но не насмешливо; он допивает кофе, заказывает себе то же, что и я, и поворачивается ко мне прямо, будто собирается выжать из меня честный ответ.

— И что теперь? — спрашивает он.

— Теперь, когда я знаю, — отвечаю, — я сделаю всё ради Теи. Перепишу её на своё имя. Буду рядом. Не позволю, чтобы она была чужой в этом мире.

Он молчит, потом с лукавой серьезностью бросает:

— А Ария-то не против?

— Да мне наплевать на её мнения, — ржу я тихо, но чувствую, как это звучит грубо даже в моих ушах. — Она скрыла от меня факт её существования. Я не собираюсь молча смотреть, как кто-то решает за мою кровь.

Тайлер качает головой и говорит прямо:

— Ты блядь заслужил это.

Знаю. Я заслужил гнев мира. Я знаю цену своим поступкам.

— Но скажи мне честно, почему тогда? Зачем так с ней поступил? — продолжает он требовательно.

Тишина висит мгновение, и я понимаю: слово «почему» — это не просто вопрос, это нож, который может рассечь старые ленты памяти, и я не найду в них оправдания. Но если не сказать сейчас всю правду она будет гнить внутри и отравлять всё.

Я опускаю взгляд на стакан, катаю в руках лед, слышу хруст и чувствую, как голос становится плотным, медленным:

— Тогда я был под влиянием отца. — говорю я, и каждое слово режет меня так же, как и того, кто слушает. — Всё моё поведение тогда результат того, что он сделал со мной и с нашей жизнью. Он ломал людей, делал из нас инструменты, и я жил в этой тени. Каждый мой неправильный шаг отголосок его настояния, его правил. Если бы он узнал о том, что между мной и Арией, он бы не оставил это просто так. Он бы использовал это, перевернул, извратил в свою выгоду. Я видел, как он делает с людьми. Я не хотел впрягать её в своё грязное, тёмное, разломанное дело.

Говорю эти слова и чувствую, как по телу проходит холод. Тайлер смотрит на меня с неприкрытой тяжестью. Он знает моего отца по рассказам, он видел отблески той жестокости, что была дома. Я продолжаю, потому что молчание теперь уже хуже:

— Я не хотел вмешивать её в свою темную жизнь. Но я и не мог отказаться от неё. Я был слаб. Хотел хоть на миг быть рядом, почувствовать её, — признаюсь, и в этом признании нет никакой героической ноты. Это слабость, простая и бессмысленная. Я хотел почувствовать её тепло, почувствовать, что способен на что-то живое, а не на холодный расчет. И за это заплатил она. За это расплачиваюсь сейчас.

Слова валятся из меня, как камни усталого путника. Они тяжелые и откровенные, и мне противно от того, что должен был прийти к этому признанию так поздно. Тайлер отставляет чашку, в комнате становится тише. Он долго молчит, затем садится ровно, плечи его расправляются, и он говорит сдержанно:

— Чёрт, брат, сложно это слышать. Но если это правда — значит, у тебя есть шанс всё исправить. Только осторожно. Ария может отшатнуться. Она защитит Тeю любой ценой. Тебе надо не сдаваться, но и не давить.

— Я понимаю, — отвечаю я. — Я знаю, что терять мне некуда кроме собственной гордыни. Я не хочу, чтобы она видела во мне монстра. Но и не могу оставить всё как есть. Я хочу быть рядом. Я хочу, чтобы Тея знала, что у неё есть отец, который не просто придёт чтобы предъявить права, а тот, кто будет защищать и давать выбор.

Тайлер ставит ещё один стакан на стол и, уже мягче, говорит:

— Тогда начинай по-тихому. Юрист, бумаги, тишина для всех нас. Не шокируй Арию, ей и так сейчас не сладко.

Я киваю, голос мой низкий, твердый:

— Я буду делать это правильно. И если придётся пролить кровь не ради боли, а ради защиты. Меня это не испугает. Но я попробую не идти по пути, который ломал меня самого.

Мы сидим ещё. Говорим о документах, о том, с чего начать, куда идти, какие контакты нужны. Тайлер как якорь: он не бросает, он структурирует мои эмоции в план. Это спасает. Я понимаю, что ненависть не должна править моими действиями; она топливо, а я должен превратить его в двигатель, а не в пожар, который сожжёт всё вокруг.

Выхожу ночью на улицу, вдыхаю холодный воздух, и он как лед режет по лёгким. Внутри меня всё ещё горит, но теперь огонь не просто разрушает он загорелся смыслом. У меня есть имя, есть маленькая теплая жизнь, и есть долг.