Серега-самовар

Глава 20

Тяжесть. Это было первое ощущение, которое вернулось ко мне вместе с сознанием. Давление, словно на грудь положили бетонную плиту. Воздух стоял неподвижный, спертый, насыщенный вкусом каменной пыли. Во рту было сухо, словно я набрал полный рот песка.

Язык распух, стал шершавым, неповоротливым. Я попытался облизать пересохшие губы, и кожа болезненно стянулась, чуть не треснув. Виски пульсировали в ритме сердца, отдаваясь болезненными толчками.

Я лежал на спине, под которой ощущалась неровная, жесткая поверхность. Не земля, не дерево. Камень. Бугристый и шершавый. Я ощущал острые неровности каждым позвонком. Голова гудела. Боль была не острой, а тупой, распирающей, голову изнутри, словно кто-то пытался накачать мою черепушку воздухом.

А еще пахло чем-то… Чем-то сладковатым, тягучим и приторным. Запахом, от которого сразу же подступила тошнота. Словно кто-то сжал мой желудок железной рукой и попытался вывернуть его наизнанку.

Ладан, черт бы его побрал! — вспомнил я последнее, что произнёс Агу.

Где я? Что произошло? Почему я вырубился?

Последнее, что я помнил ясно — поле, дорога, запах ночи, смешанный с ароматом полыни и разогретой за день землей. Помню ментальное предупреждение Беса: «Люди. Много». А затем я вырубился.

Я открыл глаза. Кромешная тьма. Настолько плотная, что казалось, ее можно потрогать руками. Я моргнул, пытаясь привыкнуть, но зрение не помогало. А ведь я думал, что вместе со своим тёмным даром получил способность видеть в темноте. Но, видимо, с ней что-то случилось, как и со мной. Но по косвенным признакам определил, что нахожусь в какой-то каменной пещере, либо тоннеле.

Я попытался поднять руки, чтобы потереть лицо, разогнать кровь, и почувствовал, что они стянуты веревкой. Грубая, колючая, она врезалась в запястья, причиняя боль. Узел был очень тугим. Я дернул руками, проверяя прочность верёвки. Но она только глубже вошла в кожу. И будь у меня «родные» руки, а не «магический заменитель», они бы давно отсохли, лишённые нормального кровообращения.

— Эй, — прохрипел я. Голос звучал чужим, сорванным, словно горло было набито битым стеклом. — Есть кто живой?

Тишина, только мой голос понесся куда-то вдаль. Его звук отдавался гулким эхом, подчеркивая огромность пространства вокруг. Ладно… Я сосредоточился, закрыв глаза. Я попытался призвать силу привычным усилием воли, погнать энергию по меридианам, ощутить этот знакомый поток… Но ничего не почувствовал.

Каналы были закупорены. Будто колодцы, заваленные камнями.

Я сосредоточился сильнее, пытаясь пробить эту блокаду. Обычно тёмная сила отзывалась сразу, стоило мне только подумать о ней. Она была частью меня, теперь же она казалась чужой и далекой. Я чувствовал ее присутствие, но дотянуться до неё не мог.

— Агу, — позвал я мысленно своего бесплотного приятеля.

Призрак должен был появиться сразу. Изумрудное сияние, саркастическая ухмылка, совет, который я, скорее всего, проигнорирую. Его присутствие всегда ощущалось как легкое покалывание в затылке. Но в голове было непривычно тихо. Мертвая тишина, от которой я уже отвык за последние дни.

— Агу! — В этот раз я напрягся так, что виски заломило, и перед глазами заплясали цветные искры. Боль пронзила череп острой вспышкой.

Никто мне не ответил. Связи с духом древнего шамана не было. Как не было ответа от Беса. И я тоже не чувствовал с ним связи. Черт, что вообще происходит? Может быть, я того, откинулся уже насовсем, и сейчас нахожусь в каком-нибудь «чистилище», перед отправкой по этапу в Ад?

Наконец послышался какой-то шум. Тишину нарушил неприятный хруст мелких камешков под подошвами сапог приближающихся людей. Луч света резанул темноту. Сначала он скользнул по стене, выхватывая грубые следы вырубки на известняке, а затем уперся прямо мне в лицо.

Я запоздало зажмурился — сетчатку обожгло ярким светом, выдавливая слезы из глаз и размывая очертания фигур, выступивших из мрака. Сколько их было, я так и не понял, они сливались в одну сплошную темную массу, маячившую за фонарём, продолжающим слепить мне глаза.

— Name⁈ — резко рявкнул мне прямо в ухо незнакомый злой голос. — Nummer der Einheit⁈ Wo ist ihre Stellung in der Stadt⁈

[Имя⁈ Номер подразделения⁈ Место дислокации в городе⁈]

От этого рева зазвенело в ухе, да еще чёртов свет бил по шарам, не переставая и не давая сосредоточиться. Я мотнул головой, пытаясь проморгаться и рассмотреть, обладателя этого мощного командного голоса. Но, увы, не выходило.

— Чего он башкой трясёт, словно конь в стойле? — раздался рядом еще один голос, не такой громогласный и стальной, но вот «холодком» от него несло не в пример первому. И, что примечательно, говорил это второй по-русски. — Командир, дай мне с ним пять минут по душам поговорить, он перед тобой потом всю душу наизнанку вывернет…

— Знаю я твои «задушевные разговоры», Хмурый, — недовольно отозвался командир. После них фрицы даже родной язык напрочь забывают. Так что будь другом, отойди в сторонку! Я сам поспрошаю…

Что же это выходит? Неужто я к нашим попал, а они меня по форме за немца приняли? Только, хоть убей, не пойму, как они меня так хитро вырубили, что до сих пор мой дар не работает, и сила не откликается? Облегчение, в первый момент ударившее в грудь горячей волной, тут же сменилось холодным липким сомнением: а не примут ли меня за диверсанта, либо предателя, если я по-русски с ними заговорю? Будь, что будет — не косить же мне со своими под немца…

— Братки! — радостно воскликнул я по-русски. — Какой же я фриц? Я — свой, советский!

— Опа-на! — изумленно присвистнул второй голос. — А фриц-то по-нашему балакает! Да еще и так чисто, будто и вправду свой…

— Да свой я…

— Свой? — переспросил второй. Луч фонаря дрогнул, скользнул по моей груди, по немецкой форме, по ранцу и «шмайсеру», который вопрошающий сунул мне под нос. — Свои в форме цвета фельдграу не ходють? Ты кого дурить вздумал, фриц?

— Форма трофейная, — я нервно дернул связанными руками, веревка больно врезалась в запястья. — Разведчик я…

— Разведчик, значит… — первый усмехнулся. — И как прикажешь это проверить? А разведчик? Или у тебя с собой удостоверение личности имеется?

— Какие, нахрен, документы в тылу врага? — изобразил я кипящее возмущение. — Хотите — верьте, хотите — нет! Дело ваше…

— Да пришить эту сволочь, товарищ командир! — Второй отвел фонарь в сторону и присел на корточки, нависнув надо мной и склонившись к самому лицу. — Чую — вражина он! Предатель, либо перебежчик…

Свет фонарика, наконец-то, ушел в сторону, перестав меня слепить. Интересно, от сетчатки осталось еще что-нибудь? Я успел выхватить глаза Хмурого — коренастого сорокалетнего мужика — жесткие, уставшие, в которых не было ни тени жалости. Пот стекал по его виску, оставляя светлую дорожку на его пыльном лице.

— Ну и рожа у тебя… разведчик… — Ощерился он, разглядывая шрамы от ожогов, изуродовавшие моё лицо. — Краше в гроб кладут. Откуда?

— В танке горел, — стиснув зубы, ответил я.

— Так ты определился, паря: ты разведчик, или танкист?

— На войне чего только не бывает, — криво усмехнулся я. — А верить или нет — тебе выбирать.

— Удобная сказка, — хмыкнул партизан. — Но не верю я тебе! — подытожил Хмурый, вновь поднимаясь на ноги. К стенке его надо, командир — и все дела. А на том свете разберутся — из наших он, или…

— И мне он тоже не нравится, командир, — тихо сказал еще один голос из темноты. — Не стоит ему доверять — тёмная у него душа!

Я замер. Это сказал не командир. Я прямо физически почувствовал взгляд говорящего. Оттуда, из темноты. Тяжелый, давящий. Он не говорил прямо, не называл вещей своими именами, но я понял: он меня «видит». Вернее, чувствует мою суть — то, что скрыто от других. И именно от него несло ладаном, от которого меня прямо выворачивало наизнанку.

— О! — Вскинулся Хмурый, — даже поп на моей стороне!

Вот оно что! Среди партизан имеется священник. Неужели это его вера так меня скрутила, что и не продохнуть?

— Не неси чушь, Федор! — отрезал командир, не оборачиваясь. — Душу тёмную он разглядел! Мы тут допрос ведем, а не исповедь у алтаря выслушиваем! И вообще, помнишь наш разговор насчет твоей веры? Не надо мне среди бойцов поповскую агитацию разводить!

— Я говорю, что чувствую, Павел Николаевич, — ответил тот же тихий голос спокойно. — Человек этот… опасен… — Больше священник не сказал ни слова. Но я ощутил, как его внимание усилилось. Словно невидимая петля затянулась на моей шее, и конец этой верёвки был у него в руке.

Я повернул голову, насколько позволяла затекшая шея. Позвонки хрустнули, боль прострелила спину. В тени, там, где свет фонаря едва доставал, стоял еще один человек. У него не было оружия. Он стоял спокойно, со сложенными на животе руками. Одет в гражданское. Потертая серая рубаха, темные брюки, заправленные в сапоги.

Да, именно от него и тянуло тем самым сладковатым и тягучий «запахом», который свалил меня с ног. Но это был не физический запах, никакого кадила в руках у попа не было. Но он явно исходил именно от него. От той «внутренней силы», которая исходила от священника буквально волнами.

Внутри меня опять что-то сжалось болезненно. Заблокированные меридианы заныли сильнее, меня замутило снова, а желудок свело спазмом. А священник шагнул ко мне. Теперь я смог его как следует рассмотреть: средних лет, борода «лопатой», темная с проседью, глаза глубокие, словно бездонные омуты.

Я почувствовал, что он смотрел на меня не как на обычного человека. Он смотрел внутрь меня, словно мог увидеть мою суть.

Я встретился с ним взглядом, и в этот момент я понял — он знает, кто я на самом деле, знает про магию, про темную силу, про мой проклятый дар. Для него я был сосудом, наполненным чем-то нечистым, чуждым тому Свету, который он был призван нести в мир.

— Откуда ты взялся такой? — спросил священник, присев рядом на корточки и положив руку мне на голову. Мягко. Без угрозы. Как на исповеди. — Тьма ходит с тобой рука об руку. Она внутри тебя. Я чувствую ее холод. Но вместе с тем в тебе я чувствую Свет… Словно в одном теле две противоположных сущности, две души…

Командир партизан нахмурился сильнее, между его бровей легла глубокая складка.

— Федор, ты чего? Ополоумел? Нам тут еще чертовщины не хватало.

— Я просто смотрю, командир, — перебил священник, не повышая голоса. — Человек этот… странный… Он не такой, как мы. В нем нет тепла.

— Все мы тут странные, — отрезал командир, и в голосе прозвучала сталь. — А ты, Фёдор, от греха подальше, лучше мне людей не мути! Я уже десять раз пожалел, что тебя на задание взял. Ты лучше молись там… про себя, чтобы удача была… А вслух больше ни-ни! Если бы я тебя хорошо не знал, тебя бы товарищ политрук уже… — Он не договорил, но даже я понял, что он хотел сказать.

— Хорошо. — Священник кивнул. — Не буду.

Он не стал больше твердить, что я нечисть. Не стал говорить, что во мне бес. Потому что знал, что скажут ему в ответ. «Поповские суеверия». «Идеологическая ненадежность». «Вредительство». Похоже, что отрядный комиссар не любил, когда священник начинал видеть чертей там, где другие видели только предателей, диверсантов и классовых врагов. Быть священником в партизанском отряде — это уже ходить по лезвию. Один неверный шаг и…

— Командир, время уходит! — влез в разговор Хмурый. — Или кончать этого… И с собой придётся тащить. Возвращаться в лагерь не с руки.

— Развяжите ему руки, — приказал командир, разрывая напряженную тишину. — С нами пойдёт. Вдруг и вправду разведчик.

Хмурый достал нож из сапога и подошел ко мне. Острое лезвие чиркнуло по веревке. Если бы это были мои настоящие руки, сейчас кровь бы хлынула в кисти, вызывая покалывание, словно тысячи иголок вонзались в кожу одновременно. Но я ничего такого не почувствовал. Однако, потер запястья, чтобы не возникло ненужных вопросов.

— Слушай сюда, разведчик, — командир навис надо мной. — Я не знаю, кто ты. И проверить мне тебя нечем. Но, как мне кажется, немцев ты ненавидишь так сильно, как и каждый из нас.

— Угадал, — подтвердил я.

— Но учти, — голос командира стал ледяным. — За тобой присмотрят… Только рыпнись — сразу пуля в затылок. Без суда и следствия. Время такое. Военное. Ну, а докажешь, что тебе можно доверять — поговорим по-другому. По-другому не будет! — отрезал он напоследок.

— Принято, — сказал я.

— Хмурый! Отвечаешь за него головой! Если что не так — сразу в расход.

— Не извольте беспокоиться, — буркнул Хмурый. — Ну, давай, вставай. Чего разлёгся?

— И еще, — командир посмотрел на священника. — Федор, ты тоже с ними. Отвечаете за него головой! Оба!

Священник кивнул, стоя с абсолютно непроницаемым лицом:

— Я присмотрю, — сказал он.

— Ну, да, — хохотнул Хмурый, — ты ж у нас пастырь. Вот и попасёшь его немного.

— Отряд, сбор! — распорядился командир. — Выходим! Все проверить оружие. Патроны экономить — их у нас немного. Когда еще затрофеиться успеем?

Люди зашевелились в темноте. Я слышал, как они лязгают затворами, как переговариваются, обсуждая предстоящую миссию. Их отряд был небольшим. Человек пятнадцать. Не армия. Но для диверсии хватит. Хмурый подтолкнул меня стволом автомата (кстати, моего же) в спину.

— Давай, разведка — не задерживай!

Мы двинулись к выходу из старых каменных тоннелей. Я шел впереди, между Хмурым и Федором. Справа — автомат, готовый выстрелить. Слева — пистолет (батюшка, напротив ожидания оказался вооружён) и молитва, готовая вновь вышибить из меня дух. Я чувствовал себя зажатым в тиски.

— Ты не дрейфь, разведка, — сказал Хмурый, наклонившись ко мне. От него пахло чесноком, махоркой и потом. — Если ты свой, жить будешь. Командир слово держит. А если нет… — Он не договорил, демонстративно клацнув затвором.

Я же пока молчал — размышлял об Агу. Где он? Почему молчит? Неужели сила священника могла развеять призрака? Сила моя так и не работала, словно натыкалась на невидимую и непробиваемую стену. Связь с Бесом тоже не восстанавливалась.

Мы шли долго. Коридоры путались и переплетались сложным лабиринтом старых штолен и выработок. Иногда приходилось пригибаться, чтобы не удариться головой о низкий свод. Наконец, впереди показался тусклый лунный свет, серебристый и бледный. Мы, наконец, выбрались на поверхность.

Ночь встретила нас удушающей духотой, воздух, нагретый за день, так и не остыл. Контраст с подземельем, в котором тоже ощущалась духота, показался разительным. Но я все равно вдохнул ночной воздух полной грудью. Он был горячим, пряным, пах полынью и разогретой землей.

И вот в этот самый момент я почувствовал «движение». Внутри. Слабое, едва заметное. Тьма в моей душе шевельнулась. Всё-таки ночь её время. Я скосил глаза на священника. Он шел рядом, смотрел под ноги, но я чувствовал на себе его пристальное внимание.

— Ты чувствуешь её, да? — прошептал он тихо, когда Хмурый убежал вперед, чтобы о чём-то поговорить с командиром.

— Что чувствую? — ответил я тоже шепотом, не поворачивая головы.

— Тьму — своего Зверя, — сказал Федор.

— Нет у меня никакого зверя…

— Не гневи Господа! — Печально качнул священник. — Он слышит. А я чувствую холод, идущий от тебя. Даже в эту жару от тебя веет разверзшейся могилой.

— Что ты хочешь? — спросил я. — Откровенно — мне нужно было знать правила «нашей игры».

— На чьей ты стороне? — спросил священник, остановившись на секунду. — Кого травишь своим Зверем?

Я внимательно взглянул на батюшку — в его глазах не было злобы. Была усталость. И решимость, как будто он брал за меня ответственность перед своим Господом.

— Если не будешь мне мешать, — четко произнёс я, идя ва-банк, — сегодня я накормлю своего Зверя нашими общими врагами — немцами.

— Договорились, — ответил священник. — И пусть мне не будет спасения, пусть я буду вечно гореть в Геене Огненной, но враг должен быть уничтожен! Нет ему места на нашей земле!