Серега-самовар

Глава 5

Я двинулся вглубь сада, продираясь сквозь заросли одичавших кустарников и сухие ветви неухоженных фруктовых деревьев. Ночь скрывала меня, а немецкая форма давала призрачный шанс на спасение, если я случайно наткнусь на патруль.

Добравшись до конца сада, я осторожно выглянул из-за частично разрушенного кирпичного забора. Впереди, насколько хватало глаз, чернели остовы разбитых снарядами домов и складских построек. Я искал надёжное укрытие — место, где можно было бы переждать день, когда я вновь превращусь в беспомощного калеку.

Мне повезло его найти примерно через час, когда я забрался в частный сектор, раскинувшийся на небольшой возвышенности. Это был частично разрушенный бомбой одноэтажный домик, в котором целой осталась лишь одна комната и подвал.

Спуск в него был завален обломками стен и перекрытия, но при определённой сноровке туда можно было просочиться. Сомневаюсь, что немцы будут уродоваться, чтобы проникнуть в это мрачное «подземелье». Сняв ранец и автомат, я втиснулся в узкий лаз.

Подвал оказался крепким и капитальным, с залитыми цементом стенами и полом. Это было идеальное укрытие. Уцелели даже какие-то «огородные заготовки» — я обнаружил бочку квашеной капусты, банки с вареньем, огурцами и помидорами. Теперь я с голоду точно не умру!

Самое интересное, что я нормально видел в темноте без всякого освещения. Похоже, что это «побочный эффект» дара Изморы. И он мне пришёлся как нельзя кстати. Я забаррикадировал лаз изнутри пустыми ящиками и бочками, которые обнаружил здесь же, в подвале.

Наскоро перекусил, вскрыв банку тушёнки — кормить меня с ложечки здесь было некому, и приготовился ждать рассвета, накидав в дальний угол найденную ветошь. И рассвет наступил. Бледный, размытый свет постепенно просочился сквозь щели, и я почувствовал это. Знакомое, ненавистное чувство пустоты.

Я наблюдал, как сначала стали прозрачными, а затем растворились в воздухе мои конечности, оставив пустыми рукава кителя и штанины. Я лежал на спине и смотрел в покрытый паутиной потолок. Где-то наверху ревели моторы, временами слышалась отдаленная немецкая речь. А здесь, внизу, царила тишина, нарушаемая лишь моим дыханием и стуком собственного сердца.

Чтобы не погружаться в пучину отчаяния, я решил хорошенько выспаться. Всё равно сейчас от меня ничего не зависело. Тяжесть навалилась на меня — за эту ночь я основательно выдохся. Давненько мне не приходилось воевать. Мысли начинали крутиться по одному и тому же кругу: госпиталь, крики, взрывы, тишина после боя… что там с товарищами? Уцелел ли хоть кто-то? Нет — это нереально! И не надо себя винить! Я еще за них отомщу!

Я тряхнул головой, пытаясь отогнать эти картины. Сейчас не время для ненужных рефлексий. Я не смог бы ничего изменить, только бы зря погиб вместе со всеми. А сейчас — спать! Сознание затуманивалось, цепляясь за случайные образы: лицо того фельдфебеля в последний миг, холодная сталь затвора MP-40, кисловатый запах квашеной капусты из бочки в подвале…

Сон накатил внезапно, словно гигантская волна накрыла меня с головой. Я не видел снов. Был лишь глубокий, мёртвый черный провал и полное отсутствие каких-либо мыслей и чувств. Такое забытьё возможно только на грани полного истощения, когда мозг отключает всё лишнее, чтобы просто не сойти с ума.

Я не знаю, сколько часов провалялся так. Разбудил меня резкий, металлический скрежет прямо над головой. Лязг гусениц, от которого содрогнулись стены подвала, и с потолка сыпанулась мелкая пыль, заставляя меня зажмуриться. Немецкий танк или тягач проезжал совсем близко, чуть ли не по руинам дома.

Шум мотора медленно удалился, и в подвале вновь воцарилась гнетущая тишина, теперь нарушаемая лишь стуком крови в висках. Заснуть больше не получалось — я выспался. Дальше я просто лежал и слушал: шаги наверху, приглушенные голоса, иногда — отдаленная орудийная канонада и стрельба. Но никто не спешил спускаться в подвал. Моя нора оказалась надежной и не привлекала к себе лишнего внимания.

Я пытался планировать. Куда двигаться следующей ночью? Немцы явно укрепились в этом районе. Пробираться к побережью? Попытаться найти своих, уходящих партизанить в горы, или леса? А стоит ли? Как мне объяснить даже своим о полученном даре? Продемонстрировать возможности? Не уверен…

Но всё это — пока лишь мысли о будущем. А текущая реальность — вот она: я лежал в темноте, не в силах пошевелиться, не в силах даже почесать нос. Полная зависимость от милости судьбы, а день тянулся мучительно долго. Но лучше бы он и дальше спокойно и мучительно тянулся, но не тут-то было — судьба решила подкинуть мне очередное испытание.

Тишину разрезал тихий, но отчётливый металлический «звяк». Пустая банка из-под тушёнки, отброшенная мной в сторону после еды, качнулась. Я напрягся, ожидая опасности сверху, но звук, как мне показалось, шёл непосредственно из подвала.

Через мгновение звяк повторился, а за ним послышалось отвратительное шуршание и мерзкий визгливый писк. И тут я их увидел — смутные, шустрые тени. Крысы. Две… Нет, три, а то и четыре. Крупные, голодные, с влажными глазками-бусинами и голыми чешуйчатыми хвостами.

Они с деловым видом обнюхивали банку, просунув внутрь морды и царапая лапками жесть, они пытались дотянуться до остатков застывшего на дне жира. Их писк и возня казались невероятно громкими в гнетущей тишине. Выскоблив банку досуха, твари разбрелись по подвалу.

Они рыскали в темноте, повсюду суя свои морды и совершенно меня не опасаясь. А чего им было бояться? Я был всего лишь неподвижным куском мяса на полу. Одна, самая упитанная, подошла ко мне вплотную, к самому лицу. Её острый нос вздрагивал, учуяв запах еды, всё ещё исходивший от рюкзака фрица, подсунутого под голову.

Она бесцеремонно пробежала по моей груди, и я почувствовал острые, цепкие коготки даже сквозь толстую ткань кителя. Другая засунула голову в пустой рукав моей формы, бесцельно покопалась там и вылезла. А первая тем временем устроилась у моего подбородка. Её холодный голый хвост плетью хлестнул меня по щеке.

Неожиданно на меня накатила волна омерзения и бессильной ярости.

— Кшш! Пошла вон, гадина! — тихо просипел я — громко кричать нельзя, вдруг кто услышит.

Крыса лишь на мгновение замерла, насторожив уши, и тут же продолжила свои изыскания, пронырнув по мне к рюкзаку. Её сородичи уже вовсю хозяйничали там — я отчётливо слышал, как их острые зубы с хрустом рвут брезентовую ткань, пытаясь добраться до продуктов внутри.

Они чувствовали себя здесь полными хозяевами. Я был для них лишь частью обстановки, практически неподвижным и беззащитным объектом. Эта мысль жгла меня изнутри сильнее любого огня. Я, который всего несколько часов назад заземлил без всяких проблем трёх подготовленных фрицев из штурмового отряда, сейчас оказался беспомощен перед стаей противных примитивных грызунов.

Они уже табунами бегали по мне, а я лежал и смотрел в потолок, стиснув зубы до хруста, не в силах сделать ничего, кроме как терпеть это унизительное присутствие. Этот чёртов день, казалось, длится уже целую вечность. Каждая минута растягивалась в час, каждая секунда была наполнена отвращением и ненавистью к собственному беспомощному телу.

Крысы недовольно пищали, пытаясь добраться до угощения. И если они до него не доберутся — подобная участь может ожидать и меня самого. Быть съеденным заживо голодными крысами в подвале разрушенного дома, не имея возможности даже отогнать их — то еще удовольствие.

Но, что я могу? Только лежать. Лежать и слушать их возню, и надеяться, что они действительно не примутся за меня. Однако, как обычно и происходит по «закону падающего бутерброда», надежда эта оказалась слабой и призрачной, как утренний туман.

Голод, в конце концов, перевесил врожденную крысиную осторожность. Самая наглая и упитанная тварь вдруг замерла у моего плеча, а затем вдруг резким движением, вонзила зубы мне в шею. Боль была острой, пронзительной и до смешного несоразмерной крошечной ране.

Это была не просто боль — это было величайшее унижение, финальный аккорд моего беспомощного состояния. Инстинкт заставил меня дернуться всем телом, чтобы сбросить впившуюся в меня тварь. Но не тут-то было — крыса держалась. Я попытался перекатиться, чтобы придавить крысу своим телом, в надежде её раздавить.

Безрукое тело неуклюже приподнялось и резко упало, на мгновение придавив грёбаного грызуна. Крыса мерзко заверещала, и вместо того, чтобы свалить, вгрызлась еще глубже. Еще один укус обжег мне мочку уха — это присоединилась к своей товарке другая тварь, привлеченная запахом свежей крови.

— Сука! — прошипел я, наконец-то зажав извивающийся волосатый комок между плечом и челюстью.

Раздавить, как хотелось, я её не сумел, но она хотя бы отцепилась. Силы были катастрофически неравны. Все мои «атаки» — судорожные подергивания туловища и хриплые выкрики — совершенно не напугали этих истинных хозяев подвала.

Крысы, освоившись, стали вести себя еще наглее. Они метались по мне, кусая за любую доступную им плоть, даже через ткань. Я отчаянно мотал головой, тряс плечами и катался по бетонному полу, пытаясь хоть как-то их отогнать. Но тщетно — казалось, этот кошмар будет длиться вечно, и его финалом станет то, что от меня останется лишь обглоданный до костей скелет.

И тут случилось нечто — из мрака подвала, бесшумным и расплывчатым пятном, отделилась большая черная тень. Кот. Огромный, с чёрной шерстью, выгоревшей на солнце до «шоколадного оттенка». Он тряхнул разодранными в драках ушами, а его глаза сверкнули в полумраке холодным изумрудным огнем.

Крысы замерли в одно мгновение, как по команде. Их писк и возня сменились настороженной, панической тишиной. Кот же не спешил. Он казался самим воплощением смерти, которая знает, что ее добыча никуда не денется. А затем «чёрная молния» сорвалась с места.

Одно стремительное движение, отточенная годами «тренировок» — и в пасти кота уже бешено запищала и затрепыхалась та самая наглая и упитанная крыса. Её позвоночник хрустнул коротко и сухо. Кот отшвырнул тушку в сторону и тут же сделал новый бросок. Вторая крыса тоже не успела увернуться — её участь была решена столь же молниеносно и эффективно.

Оставшиеся крысы мгновенно разбежались. Их панический писк еще секунду доносился из темноты, а потом смолк. В подвале воцарилась тишина, теперь нарушаемая лишь спокойным мерным урчанием матерого крысолова. Мой нежданный спаситель уселся возле меня и принялся методично умываться.

Он был абсолютно спокоен, невозмутим и, похоже, особо не голоден — еще трепыхающуюся крысу он жрать не стал. Он просто исполнил свою обычную работу — навел порядок на своей территории. Я лежал, чувствуя, как по шее и уху струйками стекает теплая кровь. Но это была сущая ерунда. Судьба, только что грозившаяся расправиться со мной самым жалким и унизительным образом, вдруг каким-то непостижимым образом вновь повернулась ко мне лицом.

А я смотрел на огромного черного кота, этого настоящего хозяина руин и подвалов, и впервые за этот бесконечный день на моих губах появилось что-то, отдаленно напоминающее улыбку.

— Спасибо тебе, дружище, — прохрипел я тихо, боясь спугнуть нежданного союзника. — Выручил. Ведь заживо бы сожрали, падлы такие.

Кот прекратил умываться и уставился на меня своими бездонными зелёными глазами, будто оценивая. Казалось, он понимал смысл обращённой к нему речи, но был слишком горд, чтобы это показать. Он лениво потянулся и, выпустив когти из подушечек, а затем, не спеша, подошёл ко мне поближе.

— Давай познакомимся, что ль… — пробормотал я, пытаясь хоть как-то скрасить своё вынужденное бездействие общением с этим благородным животным. — Ты, наверное, Васька? Или Мурзик? Нет? Может, ты Пушок? Тоже нет? Барсик?

Кот даже ухом не повёл, совершенно игнорируя предложенные имена. Он обнюхал мою окровавленную шею, и от этого прикосновения к коже холодного мокрого носа я невольно вздрогнул. Кот явно был не домашний — это был дикий уличный охотник, настоящий боец, ничуть не зависящий от человеческих подачек.

— Ладно, старичок, давай выберем тебе имя посерьёзнее, — сказал я, глядя в его светящиеся глаза. — Ты появился из ниоткуда, как тень. Может, Тень? Нет? Или Мрак? Ты же чёрный…

Кот «презрительно» фыркнул, шевеля усами. И вдруг я поймал его взгляд — пронзительный и умный. А еще в нём читалась какая-то древняя, почти дьявольская хитрость.

— Тогда, может… Бес? — неожиданно для себя выдохнул я.

И о чудо! На это слово кот отреагировал мгновенно. Он опять ткнулся мокрым носом мне в щёку, а затем с громким и довольным мурлыканьем принялся тереться о моё лицо.

— Решено, — прошептал я, чувствуя, как его густая шерсть щекочет мою кожу. — Будешь Бесом. Мой личный бес-охранник. Договорились?

Бес в ответ лишь громче заурчал и устроился рядом, свернувшись тёплым, живым клубком у самой моей головы. Его спокойная уверенность была заразительна. С таким стражем день уже не казался таким бесконечным и беспросветным. Теперь я уже не был беспомощной жертвой, ждущей милости от судьбы. Я был человеком, которого охраняет Бес. И это меняло всё.

За всей этой суетой с крысами и нежданным появлением союзника я и не заметил, как солнце село. Первым признаком наступившей ночи стала знакомая пульсация в культях. Легкое, почти эфемерное покалывание, которое я так жаждал почувствовать.

Я замер, боясь спугнуть это ощущение, и стал наблюдать. Сначала из пустых рукавов и штанин стало подниматься легкое серебристое марево, словно пар от льда в морозный день. Затем марево сгустилось, обрело форму, и по краям начали проступать знакомые очертания пальцев, кистей, ступней. Процесс отращивания конечностей был быстрым и безболезненным, но от этого не менее волшебным.

Бес, почувствовав движение, встал и с нескрываемым любопытством наблюдал за происходящим. Как только кисть правой руки обрела плотность, я с наслаждением пошевелил пальцами, ощущая каждую мышцу, каждую связку. Свобода! О, эта сладкая, ни с чем не сравнимая свобода движения! Я медленно, почти с благоговением, поднес руку к коту и погладил его по спине. Шерсть оказалась на удивление густой и мягкой.

Бес не просто не противился — он блаженно прикрыл глаза, выгнул спину и сам начал с силой тереться о мою ладонь, подставляя то голову, то бока. И что было самым странным — мне казалось, будто я чувствую, где именно его нужно почесать.

Мои пальцы сами находили нужные точки за ушами, под подбородком, и кот отвечал на это громким, раскатистым урчанием, которое, наверное, было слышно даже на улице.

Я уже почти забыл о недавней схватке с крысами, погрузившись в это странное умиротворение, как вдруг резкий, судорожный толчок прямо у моего бедра заставил нас обоих вздрогнуть. Та самая, первая крыса, которую Бес отшвырнул в сторону, оказывается, еще не сдохла. Она агонизировала, беспомощно дергаясь и царапая бетон пола ослабевшими лапами.

Инстинкт сработал быстрее мысли. Рука сама метнулась вниз, и мой новообретенный кулак со всей силы обрушился на голову твари, раздавив ее в бесформенную кровавую лепешку. Только тонкие косточки громко хрупнули, и крыса затихла уже навсегда.

И тут произошло нечто, чего я никак не мог предположить. Из размозженного тельца крысы потянулась та самая знакомая серебристая струйка «дыхания жизни». Но вместо того чтобы рассеяться в воздухе, она, словно притянутая магнитом, рванула ко мне и впиталась прямо в ладонь, пополнив мой внутренний резерв.

Я замер, ощущая знакомый прилив силы, мизерный, но очень отчетливый. Так смерть крысы тоже давала силу? Значит, дар Изморы «питался» не только человеческой жизнью, а жизнью любого живого существа, пусть даже в таких ничтожных дозах. Мир вокруг внезапно оказался гораздо сложнее и страннее, чем я мог его себе представить.

И тут мне в голову пришла мысль, такая странная и нелепая, что я чуть не рассмеялся вслух. А чья это добыча на самом деле? Чья заслуга в том, что эта тварь мертва? Моя? Нет. Это всецело заслуга моего нового союзника — Беса. Я лишь нанес финальный, ничего не решающий удар. Присваивать его трофей было бы… неправильно. Не по-товарищески как-то…

Я посмотрел на кота. Он сидел, вылизывая лапу, и лишь изредка бросал на меня внимательный взгляд, в котором была, как мне казалось, какая-то несвойственная обычному зверю мудрость. И я решился.

— Дар получен благодаря тебе, дружище, — сказал я коту. — Значит, он и должен быть твоим.

Я сконцентрировался, пытаясь сделать то, что раньше делала со мной Измора — разделить свою силу, поделиться ею. Я представил её не как нечто принадлежащее мне, а как реку, которая может потечь туда, куда я ее направлю. Я чувствовал эту крошечную серебристую струйку в своей груди, заставил её двигаться, провел её по внезапно занывшим от напряжения жилам в правую руку, в ладонь, которая все еще лежала на спине моего спасителя.

Я не знал, что делаю. Действовал на чистой интуиции, на желании поступить честно. И вдруг ощутил легкое, почти эфемерное покалывание в кончиках пальцев. В темноте подвала шерсть Беса под моей ладонью вдруг вспыхнула. Не осветила все вокруг, нет. Но тысячи крошечных серебристых искорок, словно обсыпали её изнутри серебристым инеем.

Бес вздрогнул всем телом, встал и выгнул спину дугой. В ту же секунду его глаза вспыхнули ярким изумрудным огнём. Не просто заблестели в темноте отражённым светом — они загорелись как два маленьких, но невероятно ярких фонарика.

И в этот миг я почувствовал некую… связь. Тонкую, как паутина, но невероятно прочную, связавшую нас невидимыми узами. Кот снова мягко ткнулся мокрым носом мне в ладонь, коротко и звонко промурлыкал что-то явно одобрительное. Его глаза ещё секунду светились в темноте магическим огнём, постепенно затухая.

А я чувствовал, что теперь не один в этом чужом мире. Связь с котом была «живой» и настоящей. У меня появился не просто страж. Появился боевой товарищ и друг. И его звали Бес.