Шайтан Иван 10.

Глава 1

Шлюп Балтийского флота «Борей», распустив паруса, начал набирать ход. Под скрип такелажа, пронзительные свистки боцманской дудки и отрывистые команды, матросы, словно белки, взбирались по вантам на мачты. Моя миссия в Блистательную Порту началась.

Две недели подготовки промчались как одно мгновение. Все мысли о неоконченных делах пришлось отбросить — самое важное было сделано, а на остальное я оставил подробные инструкции подчинённым. Командировка планировалась на полгода, с учётом пути в оба конца. А там — будь что будет.

Кронштадт медленно оставался за кормой. Погода стояла великолепная. Яркое солнце сверкало на волнах, а вокруг судна с резкими криками носились чайки. Со мной отправлялись все мои верные бойцы. Паша наотрез отказался от моего предложения остаться. Помимо них, в сопровождение было придано отделение из отряда ССО — десять человек во главе с поручиком Сергеем Артемьевичем Самойловым.

Ближники и бойцы Самойлова были снаряжены по полной программе, с двойным запасом боеприпасов: дробовики, пистолеты, гранаты — последних по целой десятке на брата.

— Мои ухорезы, с разрешения Малышева, набили ими три ранца. У каждого также облегчённый защитный жилет. Аслан и Савва собрали две объёмные сумки с медикаментами и перевязочным материалом.

Я не удержался от замечания:

— Вы что, на войну собрались?

Паша, не улыбаясь, ответил за всех, и в его голосе звучала твёрдая уверенность:

— Патронов и гранат много не бывает, командир. Турок — вояка серьёзный. Запас карман не тянет.

Спорить я не стал. На их месте я поступил бы точно так же.

С самого начала я не стал держаться как высокопоставленное лицо, хотя мой статус был куда выше, чем у любого офицера на судне.

— Господа, прошу без излишнего чинопочитания, — сказал я во время первого ужина. — Можете обращаться ко мне просто: Пётр Алексеевич. И у меня к вам просьба, Дмитрий Львович. Вы не возражаете, если я со своими людьми буду иногда заниматься на палубе фехтованием?

— Нисколько, Пётр Алексеевич. — Капитан и офицеры заметно расслабились.

— Тогда, господа, может, расскажете о своём корабле? А то плыву и не знаю даже, на чём нахожусь.

— Пётр Алексеевич, в море не плавают, а ходят, — снисходительно улыбнулся старший помощник, лейтенант Шангольд Людвиг Михайлович. — Наш «Борей» не является ранговым боевым судном. Вооружён двадцатью четырьмя орудиями: восемнадцать среднего калибра и шесть малого. Экипаж — сто двадцать семь душ вместе с офицерами, батюшка и доктор. Основное назначение — разведка, патрулирование, исследовательские миссии, а также посольские поручения. Теперь мы назначены в ваше полное распоряжение. Нас должен встретить отряд капитана первого ранга Нахимова: пять линейных кораблей и представительская яхта.

Я вёз приказ о присвоении Нахимову чина контр-адмирала и коробку с парой адмиральских эполет.

Прошли Гибралтарский пролив. Сразу за его скалами погода стала мягче, много солнца и спокойное море. Чтобы не скучать, я с бойцами занимался фехтованием, а в остальное время стоял на мостике, вдыхал солёный ветер и любовался бесконечным, меняющим оттенки морем. Слава Богу, организм наконец привык к постоянной качке, а слух — к вечному скрипу рангоута, хлопанью парусов и гулу в снастях. Два стремительных шторма мы пережили с честью, «Борей» доказал, что он судно надёжное. Вечерами, после ужина, я часто засиживался в кают-компании, беседуя с офицерами на самые разные темы. Морские офицеры всегда были особой кастой, и их кругозор меня не раз удивлял.

Заметил я и другое: во время наших тренировок на палубе собирались все свободные от вахты матросы. Смотрели с нескрываемым интересом. Я озадачил своего поручика отработкой приёмов ближнего боя в тесноте корабельных помещений — вот он и носился теперь с подчинёнными по трюмам и кубрикам, отрабатывая схватки у переборок и на трапах.

Как-то раз, наблюдая за слаженными и отточенными движениями моих людей, капитан Дмитрий Львович не выдержал:

— Пётр Алексеевич, позвольте полюбопытствовать… Что за люди в вашем сопровождении?

Он помолчал, выбирая слова.

— Видал я на флоте и морскую пехоту, и абордажные команды. Но такой выучки… Никогда. Да и вооружение у них — незнакомое, особое. Не казённое, чувствуется. Кто они?

— Дмитрий Львович, скажу одно, бойцы из подразделения сопровождения и охраны высокопоставленных лиц. Думаю этого достаточно?

— Вполне, Пётр Алексеевич. — согласился капитан уловив моё нежелание развивать эту тему.

Прошло несколько вечеров, и за очередным чаем в кают-компании молодой мичман, набравшись смелости, напрямую спросил:

— Пётр Алексеевич, вы, если не секрет, из казачьего сословия?

— Нет, Николай Иванович, — я усмехнулся. — Родился в Москве, в семье служивого дворянина.

Я вкратце изложил свою биографию, намеренно опуская детали. Но любопытство мичмана только разгорелось.

— А как же тогда графский титул? — не унимался он.

— Титул… — я отхлебнул чаю, давая себе секунду на раздумье. — Он достался мне через женитьбу на графине Екатерине Васильевой.

Правда была в том, что на корабль я поднялся в простой дорожной черкеске без каких-либо знаков отличия. Парадный мундир с генеральскими аксельбантами бережно покоился в буле. Капитану, конечно, было доложено о моём чине и миссии, но остальные офицеры видели перед собой лишь загадочного пассажира. Эти верёвочные трапы и узкие лазы действительно были тем ещё испытанием. Пожелав всем спокойной ночи, я вышел в свою каюту.

Едва за графом закрылась дверь, как в кают-компании вспыхнуло оживлённое обсуждение.

— Стойте… — тихо проговорил капитан. — Кажется, я припоминаю… Был в высшем свете громкий скандал. Графиня Васильева, признанная дочь самого императора, неожиданно для всех сбежала на Кавказ и вышла там замуж за какого-то простого есаула. Это было несколько лет назад.

— И что же выходит? — не скрывая изумления, вступил старший помощник, лейтенант Шангольд. — За несколько лет — от есаула до генерал-лейтенанта? Да ещё и в свите Его Величества? Это… это уму непостижимо.

— Полноте, господа! — резким, но тихим тоном прервал их капитан. — Подобные разговоры недопустимы. Наш долг — выполнить приказ, а не обсуждать биографии высоких персон. Тема закрытая.

Аслан страдал больше всех. Особенно после пережитого шторма. — Небольшого волнения, — как говорили матросы.

— Наш лодка савсем маленький. Море сильно бальшой. На лодка плохо жить. На земля надо скорей.

— Да вы не дрейфьте, казачки. — посмеивался боцман. — Наш «Боря», знатный ходок. Крепкий и быстрый. Токма не шастай по палубе когда штормит, за борт смоет мигом.

Матросы относились к моим бойцам с растущим уважением, подмечая каждую деталь на их тренировках. Всем было ясно — это настоящие волки. Молчаливые, с холодными и насквозь видящими взглядами, они не располагали к панибратству. Лишь один Матвей был душой открытой и общительной. В короткий срок он познакомился почти со всем экипажем и частенько присаживался в укромном уголке на баке, где матросы коротали время за трубочкой и разговорами. Новый человек, да ещё рассказчик знатный — вокруг него быстро собирался кружок слушателей, жадно ловивших истории о Кавказе.

— А что, Матвей, — спросил совсем юный матросик, — начальство ваше… на генерала-то не больно похоже. И одежонка простая.

— Эх, мелюзга, — усмехнулся Матвей. — Командир наш — история отдельная. Он не любит, как даус, рядиться.

— А даус — это кто?

— Ну, как бы тебе объяснить… Навроде петуха гамбургского, — оживился рассказчик, видя всеобщее внимание. — Чтоб висюльки блестящие, шнуры золочёные нацепить да по столице похаживать, бабам да барышням глаза мылить. Орденов нету, вот и барахлом обвешается. А у нашего командира орденов-то… — Матвей многозначительно замолчал, давая слушателям прочувствовать масштаб. — Одних Георгиев три штуки. Да и у нас, кресты да медали имеются.

Он наслаждался вниманием благодарной аудитории.

— Горцы его Шайтан-Иваном кличут. Такое прозвище дали. Шибко уважают, ну и опасаются, конечно. И турка про то ведает. Мы им в Армянской области хвост накрутили так, что навек запомнят пластунов. Тогда с нами и великий князь Павел в обороне отсиживался.

— Что, командовал, што ли? — не удержался кто-то.

— Куда там! — махнул рукой Матвей. — Командир наш всем распоряжался. Мы под утро двумя сотнями вдарили — турка, а их больше двух тысяч было, — как есть побежали.

— Врёшь! — раздался недоверчивый возглас.

— Хошь верь, хошь нет, — лишь пожал плечами Матвей, и в его глазах мелькнула хитрая искорка.

Капитан Коренев, мой переводчик, держался в тени. Он вёл себя скромно, жил и питался вместе с бойцами, не выпячиваясь. Я уговорил его поступить ко мне на службу, и после завершения миссии планировал оставить его в Константинополе — человек со знанием языков и местных нравов там был бы на вес золота. Мы часто беседовали вечерами, обсуждая предстоящие встречи с высокопоставленными персонами. Я много рассказывал и объяснял ему азы конспирации, методы вербовки и способы. Паша давал уроки ножевого и рукопашного боя. Семён буквально заболел ножевым боем. После того как Паша сказал ему, кто его обучил, Семён пристал ко мне как банный лист. Пришлось дать ему несколько уроков и одолжить для тренировки метательные ножи. Путешествие наше проходило в спокойной обстановке, мы втянулись в судовой ритм жизни.

К исходу четвёртой недели плавания, когда я поднялся на капитанский мостик, Дмитрий Львович встретил меня сдержанным, но чётким докладом.

— Пётр Алексеевич, на встречном курсе движется малый фрегат. Силуэт похож на французскую постройку. Под османским флагом, с дополнительными вымпелами египетского паши. На все наши манёвры уклонения отвечает чётким перехватом. Ваши приказания?

Я поднёс подзорную трубу. Солнце, висящее за кормой османа, било в глаза, но сквозь ослепительный блик уже угадывались очертания высоких мачт и длинных пушечных портов.

— Дмитрий Львович, что им от нас нужно? — спросил я, не отрываясь от трубы.

— Стандартная процедура, — голос капитана был сух и бесстрастен. — Потребуют лечь в дрейф, принять досмотровую команду. А затем объявят призом с контрабандой или без оной. Высадят призовую команду — и наш корабль сменит флаг.

— Иными словами, захват?

— Так точно, Пётр Алексеевич.

— А если мы откажемся принять досмотр?

— Тогда будет бой. И нас возьмут на абордаж. По такой погоде убежать мы не сможем.

— Какие у них силы? — коротко спросил я, наконец опуская трубу.

— Преимущество минимум двойное, — капитан щёлкнул крышкой хронометра. — Орудий у них от сорока пяти. Экипаж — под триста человек. Погода — почти штиль. Их парусность больше. Сражения не избежать.

— Марсовый доложил, — молодой голос мичмана врезался в паузу. — Осман поднял сигнал: «Убрать паруса, остановиться, приготовиться к досмотру».

Повисло молчание, в котором был слышен лишь скрип такелажа и далёкий крик чайки. Дмитрий Львович смотрел на меня, ожидая. В его взгляде не было ни страха, ни вызова — лишь холодная готовность исполнить любое принятое решение.

Я вновь посмотрел на приближающийся фрегат. На его палубе уже копошились тёмные точки, шло приготовление к бою.

— Экипажу приготовиться к бою. Вооружить всех. Принять досмотровую команду.

— Да, но… — не понял меня капитан.

— Выполнять, капитан.

— Есть, выполнять команду.

Капитан продублировал мою команду. Засвистели боцманские дудки, все забегали и подгоняемые боцманом и старшинами вооружённые стали собираться на палубе.

Взял рупор у старпома.

— Господа офицеры, старшины и матросы. Боя нам не миновать, так что будем захватывать османа. Осман будет брать нас на абордаж. Мы спокойно дадим закрепиться ему, пришвартоваться к нам и как только абордажные команды пойдут на штурм в действие вступают бойцы моей команды. Первая команда захватывает все палубы, вторая команда захватывает офицеров и пороховой склад. При малейшем сопротивлении уничтожать без жалости. Всё. На палубе минимум матросов. Поручик Самойлов ко мне. Капитан как происходит абордаж?

— Корабли сближаются, с помощью крючьев закрепляются борт в борт. Выбрасывается обычно две, три стрелы, абордажные трапы.

— Поручик, ты со своими бойцами по команде атакуешь с большей частью матросов обе палубы. Вторая команда во главе со мной по второй стреле атакует мостик. Капитан в моё распоряжение человек двадцать.

— Ваше высокопревосходительство, но это не возможно?! — воскликнул капитан.

— Всё возможно, Дмитрий Львович, если острожно. Как только османы атакуют, стреляете фальконетами по их скоплениям. Выполнять! — гаркнул я. — Сообщите османам, что принимать никого не будем. Пошли на х….

После некоторого замешательства старпом заметил. — Но такого сигнала нет, ваше высокопревосходительство?!

— А вы найдите, Людвиг Михайлович, — весело сообщил я.

Меня стало захватывать предвкушение боя.

Не знаю, какой именно сигнал велел вывесить старпом, но османы отреагировали мгновенно. Их фрегат, развернувшись, плавно пошел на сближение, точно огромный хищник, подбирающийся к добыче. Я стянул поверх бешмета стёганый защитный жилет, проверил шпагу и пистолет за спиной, поправил дагу на поясе.

— Совсем новенький, — пробормотал старпом, не отрываясь от подзорной трубы. — Французские линии… Смотрите, две абордажные стрелы уже выкатывают к борту.

— Капитан, последнее напоминание всем: швартовке не противиться! Изображаем покорность!

Фрегат, могучий и высокобортный, сравнялся с нами, заняв положение «валёт». Горстка наших матросов, выставленная на палубе, стояла, опустив оружие, с безучастными лицами. На мостике офицеры замерли в молчаливой позе капитуляции. Видимо, такая неестественная покорность озадачила даже бывалых османских моряков. В наступившей тишине слышалось лишь плеск волн да скрип такелажа.

Первыми полетели крючья — пять тяжёлых железных «кошек» с лязгом и треском впились в наш борт, словно когти. Капитан невольно поморщился, будто от личной боли. С вражеской палубы донёсся победный рёв, и османы дружно принялись подтягивать «Борю» к своему высокому борту, возвышавшемуся над нашим на добрых полтора метра.

С грохотом, от которого содрогнулась палуба, на наш борт рухнули два массивных абордажных трапа — те самые стрелы, обитые железом и снабжённые смертоносными крюками. Первые османы, сверкая абордажными саблями, уже бежали по ним с дикими криками.

И в этот миг тишина взорвалась.

Наш корабль буквально выплюнул из всех люков, переходов и потайных уголков вооружённую до зубов лавину. Бойцы Самойлова, как тени, метнулись к ближайшему трапу. Двое первых рявкнули из коротких дробовиков, выметая картечью плотную группу нападающих. Их мгновенно сменили следующие — ещё два оглушительных залпа создали кровавый вакуум, и бойцы, как демоны, рванулись по окровавленным доскам на вражеский корабль.

Грохот наших фальконетов, выпаливших картечью в упор по скучившимся у борта османам, слился с общим адским гамом. То же самое творилось и на втором трапе: Савва, Паша, Олесь и Матвей очередью из дробовиков расчистили кровавый проход. Я рванулся за ними, ощущая под ногами зыбкие, скользкие доски. На том конце, в клубах дыма, мелькнула фигура в синем жилете и красной феске. Не сбавляя шага, я выхватил пистолет и, почти упираясь ему в грудь, спустил курок. Звук выстрела заглушил все остальные. Спрыгнув на вражескую палубу, я почувствовал под ногами твёрдость чужого корабля.

Воспользовавшись шоком и неразберихой, наши команды широким, яростным потоком разлились по корпусу фрегата. Всюду стоял несмолкаемый гул: звон клинков, глухие удары топоров по щитам и костям, редкие выстрелы, дикая ругань на непонятном языке, победные крики, предсмертные хрипы и тяжёлое дыхание сцепившихся в смертельной схватке людей. Воздух мгновенно наполнился едким запахом пороха, крови, ярости и страха.

Я рванул к мостику, но путь преградила плотная толпа османов — человек тридцать, — столпившаяся у трапа. Они, не ожидая такой наглости, суетливо заряжали пистолеты и короткие карабины, пытаясь построить импровизированную оборону. Мы не дали им ни секунды.

Мои бойцы, выскочив вперёд, почти в упор дали нестройный, но сокрушительный залп из всего, что было готово стрелять. Не дожидаясь, пока дым рассеется, мы врезались в эту смятенную массу.

И тут я ощутил свою ошибку на собственной шкуре. Простор для фехтования исчез. Теснота палубы, груды ящиков, толчея своих и чужих — всё это превращало мою прекрасную, длинную шпагу в беспомощную жердь. Каждый замах натыкался на переборку, запутывался в снастях или рисковал задеть своего. Пришлось забыть о широких ударах. Я работал клинком, как коротким кинжалом: быстрыми, колющими тычками в ближайшую цель — в горло, под мышку, в лицо. Рука быстро уставала от непривычных, скованных движений. В мозгу чётко стучала мысль: — Слишком длинная. На корабле нужен тесак или короткая сабля.

Я кинулся к трапу, намереваясь взбежать на мостик первым, но меня грубо оттеснил плечом Савва. За ним, как тень, метнулся Паша. Наверху грохнул выстрел из пистолета, почти сразу наложившись на более глухой выстрел дробовика. Я влетел на мост вслед за ними, сзади наступая на пятки Олесь, Аслан и Семён Коренев.

Прямо на меня, с перекошенным от ярости лицом, кинулся осман в чёрном офицерском мундире, занося саблю. Я навскидку выстрелил ему в грудь из пистолета и, не глядя на результат, закричал что-то вроде: «Бросай оружие! Сдавайся!» Рядом Семён орал те же слова, но на османском.

Несколько матросов у штурвала, увидев, как их офицер падает, тут же швырнули ятаганы и булавы, повалившись на колени и закрыв головы руками. Семён, действуя с медвежьей грубоватой решимостью, схватил за шиворот одного из уцелевших, сунул ему в руки рупор и, приставив к виску ствол, что-то орал на турецком. Паша пинком подтолкнул пленника к лееру. Тот, трясясь как в лихорадке, начал выкрикивать в рупор хриплые, отрывистые команды. Аслан же в это время со свирепым, невозмутимым видом добил раненого турка, пытавшегося поднять пистолет.

На мостике воцарилась тишина, нарушаемая тяжелым дыханием и приглушёнными стонами. Все, кто остался в живых, стояли на коленях, прикрыв головы. С палубы внизу тоже доносилось всё меньше криков и звона стали — схватка стихала, лишь на носу ещё слышались отдельные выстрелы и яростные вопли.

На мостик, запыхавшись, влетел мичман, его лицо было перепачкано пороховой копотью и кровью, но сияло восторгом. В правой руке он сжимал окровавленную абордажную саблю.

— Победа, ваше превосходительство, победа! — выдохнул он ликующе.

Я, наверное, выглядел не лучше — в поту, крови, с затуманенным от адреналина взглядом.

— Чего орёшь, я не глухой. И я — высокопревосходительство, мичман, — поправил я его тихим, но чётким голосом, ощущая, как отходит дрожь в руках.

— Что… не понял вас, — растерялся он.

— Ладно, — махнул я рукой. — Бегом наводить порядок на корабле. Отделить своих от пленных, раненых в сторону. Быстро!

Он, не отвечая, развернулся и стремительно скатился по трапу вниз.

— Савва! — крикнул я. — Бери людей и прочеши каюту капитана, все офицерские каюты! Всех, кто в чинах, — сюда!

Савва молча кивнул, собрал группу бойцов и исчез в проходе. Со мной остались Паша, Аслан и Семён, всё ещё державший за шиворот турка.

— Семён, да ослабь ты хватку, задушишь турку. Кто он?

— Старший помощник. Капитана… — Семён кивнул в сторону тела в чёрном мундире, — вы, кажется, застрелили.

Аслан тем временем согнал в угол троих дрожащих матросов сигнальщиков и методично, с каменным выражением лица, начал осматривать убитых, стаскивая с них оружие и обыскивая их на предмет ценностей.