Шайтан Иван 10.

Глава 13

Наконец был назначен день выхода в море. Мне предстояло возвращаться в Петербург на шлюпе «Борей». Команда капитан-лейтенанта Селиванова завершила ремонт, и он доложил о полной готовности корабля. Ноябрь не лучшее время для морских путешествий, но выбирать не приходилось.

Мехмет-Саид-паша должен был отправиться на турецком фрегате «Силистрия», и нам предписали идти вместе.

Перед отплытием меня вызвали во дворец султана, где вручили орден Полумесяца. Все мои бойцы были удостоены медали «За заслуги» и получили денежные премии — по двадцать золотых лир каждому. Мне также передали официальные бумаги, полный дубликат тех, что вез с собой паша. Искренние извинения, заверения и ещё кое-что, что Мехмет-Саид вёз в запечатанном сундуке.

Я специально нанёс прощальный визит к Стэнфорду. Мне хотелось в последний раз заглянуть в его бесстыжие глаза. Мы вежливо поговорили и на прощание я посмотрел на него своим фирменным взглядом. Искренне надеялся, что вижу их в последний раз.

— Сэр, благодарю вас за ваше участие и всяческую помощь по отношение к Российской империи. Я обязательно доложу его величеству об этом.

Стратфорд проникся и с кривой, вымученной усмешкой ответил на мой взгляд. Решил не считаться с реакцией императора, заранее зная, что она будет отрицательной. Впрочем, я никогда не признаюсь, что это был мой приказ, а доказать мою причастность к смерти английского посла вряд ли кто-то сможет. По крайней мере, я очень на это рассчитывал.

Коренев уже как неделю пропал из виду вместе с Саввой, Эркеном, Олесем и Матвеем. Со мной оставались лишь Аслан, Паша и бойцы Самойлова. Отремонтированное здание посольства заперли на ключ — до прибытия нового посла или временного поверенного. А может, император и вовсе прекратит всякие сношения с Портой и объявит войну. Кто их разберет, этих небожителей хреновых. Я сделал всё, что мог, подробно отписав графу Васильеву и Бенкендорфу. Надеюсь, им удастся уладить этот инцидент, а у императора хватит благоразумия решить дело миром.

Так что теперь, я пребывал в состоянии странной отрешенности и полного безразличия к последствиям, я предался праздному ничегонеделанию.

— Командир, а не сходить нам на базар? Подарки бы прикупить, пока солнце не припекло, — предложил Паша.

— Что ж, давай сходим. Надо же что-нибудь Катерине и Аде привезти, — согласился я.

Мы наняли извозчика и отправились к главному рынку. Паша, уверенно ориентируясь в шумных улочках, привел нас прямо к воротам базара. Описывать это место — дело неблагодарное. Восточный базар надо видеть, слышать и обонять. Бесконечные ряды лавок, густая толчея, оглушительный гам голосов, запахи пряностей, кожи и кофе… От этого буйства красок, звуков и лиц рябило в глазах.

Не спеша мы забрели в ряды, где торговали ювелирными изделиями. Паша замирал у каждого прилавка, мучительно выбирая подарок для Розы. Мне же ничего не нравилось: всё было слишком массивным, тяжелым, вычурным.

— Паша, я смотрю, ты совсем потерялся? — усмехнулся я, наблюдая за его терзаниями.

— Купи вон ту шаль, — кивнул я в сторону невесомого белого полотна. — Или один из этих шелковых платков. Они хороши.

Паша облегченно вздохнул, будто с плеч свалилась гора, и с рвением бросился торговаться. Я так и не понял, как ему удавалось это делать, зная от силы десяток турецких слов. В конце концов, торг увенчался успехом: продавец с видом величайшего страдальца согласился на цену, и они, довольные, ударили по рукам.

— Вот жадюга! За грош удавиться готов! — возмущался Паша, сияя от победы и любуясь купленной шалью. У прилавка, где торговали платками, повторилась та же история. Правда, этот продавец оказался твердым орешком. Паша несколько раз отходил и возвращался, вновь начиная торг. В результате Паша купил два платка.

— Ну что, доволен?

Я купил три шали и три платка в общей сложности немного, но всё же дешевле Паши. Он озадаченно смотрел на меня.

— Командир, как это?

— Это называется оптовая закупка, долго объяснять. — Махнул я рукой, видя непонимание Паши.

— Камандир, мне тоже покупай два платок, — смущённо попросил Аслан.

Я с удивлением посмотрел на Аслана, но не стал возражать, сторговав ему три платка. Паша сделал серьёзное лицо и отвернулся, чтобы Аслан не видел его улыбку. Аслан отсчитал монеты и отказался принимать от меня платки в виде подарка. Заинтригованный, я посмотрел на Пашу, но он мимикой показал, что объяснения потом. Я не знал, что у Аслана появилась какая-то пассия.

Смотрю на мёрзнущих жителей Константинополя и жалующегося на жару Пашу. Плюс восемнадцать для нас, одетых в теплые черкески, действительно жарко. Мы выходили к другому выходу. В этом месте толчея была не такой сильной. Больше похоже на проход, разделяющий участки рынка. Я мельком посмотрел на лево, где была видна широкая прямоугольная площадка, на которой стояли люди в цепях. Группами, отдельно, ; мужчины, женщины, дети. Картина отвратная и я поспешил пройти мимо. Бойцы, зная моё отношение к работорговле, ускорили шаг и вдруг, когда мы уже почти прошли это место, я услышал пронзительный юношеский крик :

— КОМАНДИР!!! КОМАН… — звон цепей и ругань.

В этом крике было столько отчаяния и последней надежды, что я остановился и посмотрел в сторону откуда донёсся крик. В центре торговой площадки двое чернокожих охранников пытались скрутить отчаянно вырывающегося подростка.

Что-то меня толкнуло и я скорым шагом приблизился к ним. Паша и Аслан опередили меня, вежливыми тычками и движениями оттеснили охрану от подростка. Он, почувствовав свободу, кинулся ко мне и попытался обнять меня, но мешали цепи.

— Мурат?! — не поверил я своим глазам. Мысль отказывалась понимать, как он мог из Петербурга угодить в Константинополь, да ещё в рабских оковах. Я молча смотрел на подростка, машинально ощупывая его плечи, будто силясь убедиться, что это не наваждение и не сон. В ошеломлённой растерянности я не сразу заметил приближающуюся грузную фигуру в роскошном халате. Лицо у турка было злое, с брезгливой усмешкой, не сулящей ничего доброго.

— Эй, руський! Не трогать мой тавар! Хочешь — пляти деньга. Двести залатой лира, — проскрипел он визгливым голосом.

Во мне закипела такая ярость, что дыхание перехватило. Я собрался с духом, намереваясь решить дело миром, как вдруг появился Семён в сопровождении Эркена. На Семёне был скромного покроя, но из дорогой ткани халат и чалма, Эркен же был облачён как наёмный воин. Семён приблизился и склонился в почтительном, но стремительном поклоне.

— Умоляю вашу милость, не извольте гневаться. Позвольте мне уладить это недоразумение.

Он резко развернулся, подскочил к торговцу и грубо оттащил его в сторону.

— Опомнись, сын осла! Ты понимаешь, кому угрожаешь?

Работорговец опешил от такой наглости и захлебнулся от возмущения. Первый порыв рявкнуть на нахала сменился у него секундой трезвого раздумья.

— А ты… кто такой, чтобы так со мной разговаривать? — уже сдержаннее спросил он.

— Тебе лучше этого не знать. Или ты, несчастный, хочешь продолжить беседу в стенах Санжаркале?

При упоминании самой мрачной тюрьмы столицы торговец побледнел.

— Этот господин — ферик-паша, победитель Ибрагим-паши, почётный гость самого Мехмет Саид-паши! Стоит ему узнать о твоём хамстве — и за твою жизнь не дадут и ломаного медяка, — продолжал наседать Семён, почувствовав, что тот дрогнул.

— Уважаемый ферик-паша, поверьте, я не знал кто вы. Если вам понравился этот мальчик я готов уступить его за…

— Пятьдесят золотых, — влез Семён и грозно посмотрел на работорговца, который поперхнулся.

— Да, уважаемый, пятьдесят золотых, — тяжко вздохнул работорговец.

Я быстро расплатился с хозяином и в сопровождении Семёна, который угодливо кланяясь шел впереди. Мурат, вцепившись в мою руку, ни на секунду не отпускал меня, боясь, проснуться в жестокой реальности.

— Мурат, успокойся. Ты свободен, ты в безопасности. Наверное, голоден?

Он молча закивал, глаза его ещё были полны недавнего ужаса. Мы свернули в первую попавшуюся харчевню, где пахло жареным мясом и пряностями. Пока Мурат, Паша и Аслан насыщались, я отошёл с Семёном в сторону. Выяснилось, что ребята устроились неплохо и уже готовили операцию по ликвидации Стартфорда.

— Ещё немного, и можно будет действовать, — коротко доложил Семён.

— Не торопись, — остановил я его. — Всё должно быть сделано чисто и только после моего отъезда. Никаких следов.

В этот момент дверь харчевни с шумом распахнулась. На пороге возник полицейский патруль: офицер с двумя грузными стражниками. Рядом ёжился тощий старик, который, заикаясь от волнения, тыкал в мою сторону костлявым пальцем.

— Вон он! Самозванец! Мои глаза не обманут! — бормотал он.

Офицер, молодой и надменный, с презрительной усмешкой подошёл к нашему столу. Он даже не потрудился представиться.

— Кто ты такой? — прозвучало как обвинение. — Самозванец и мошенник. Я арестовываю тебя. Немедленно встать и следовать за мной!

Семён незаметно отодвинулся в тень, положив руку на рукоять под халатом. Паша и Аслан замерли, их взгляды вопросительно устремились на меня. Мурат, побледнев, инстинктивно шарахнулся за мою спину.

— Я — русский посол, граф Иванов-Васильев, — произнёс я ровно и холодно, глядя офицеру прямо в глаза.

Тот лишь презрительно фыркнул.

— Фирман у тебя есть? Документ, доказывающий, что ты не врешь?

— При мне его нет.

— Тогда хватит болтать! Вставать! — рявкнул он.

Я почувствовал, как за спиной напряглись мои люди. Офицер уловил это движение, и его рука поползла к пистолету.

— Господин офицер, вы совершаете серьёзную ошибку, — сказал Семён, не повышая голоса.

— А ты ещё кто такой, чтобы мне угрожать? — он уже практически выхватил оружие.

Я резким жестом остановил Семёна и сделал едва заметный кивок, отбой бойцам. Ситуацию можно было разрешить силой, но сейчас это только навредило бы делу.

— Ладно, — вздохнул я, вставая. — Всем остальным — немедленно во дворец. Доложите обо всём. Я сам разберусь. Мне, признаться, очень интересно, чем вся эта комедия закончится. — Я повернулся к офицеру и протянул вперёд руки. — Ведите, господин офицер.

Грубые руки стражников впились в мои плечи, железной хваткой скрутили запястья за спиной. Боль, резкая и унизительная, пронзила суставы. Меня вытолкнули на пыльную, выжженную солнцем улицу.

Мои люди, отброшенные в сторону, не стали сопротивляться открыто. Их взгляды, полные немой ярости и обещания расплаты, скользнули по лицам патрульных, прежде чем они растворились в пестрой толпе, словно вода в песке. Не сговариваясь, они устремились прочь.

Меня же, с подлым толчком в спину, поволокли в участок. Так, как я и предполагал с той самой секунды, когда увидел слишком уверенную ухмылку «обманутого» Хуршеда Салима, стоящего на другой стороне улицы.

В кабинете, пропахшем потом, старостью, запахом гвоздики, царил более крупный начальник. Ему почтительно доложили: я — русский мошенник, нагло прикрывающийся именем посла, а уважаемый торговец стал жертвой моего коварства, вынужденный под давлением отдать за бесценок дорогого раба. Ложь лилась гладко, как хорошо отрепетированная пьеса.

На заляпанный чернилами стол с глухим стуком бросили мой кожаный кошель. Завязка развязалась, и оттуда, сверкнув, выкатились несколько монет — около тридцати золотых и пригоршня серебра. Истинное «доказательство» моего преступления.

Начальник, даже не взглянув на меня, лишь коротко и довольно усмехнулся. Его широкая ладонь накрыла кошель, сгребла с грохотом деньги в ящик стола, где они прозвучали глухо и окончательно. Суд окончен.

— В камеру. Ожидать, — бросил он подчиненному, наконец обернувшись к окну, будто за его грязным стеклом было что-то куда более интересное, чем судьба очередного «мошенника». Двери захлопнулись, оставив меня наедине с тишиной, пахнущей мерзким тюремным запахом. Скамьи не было — только грязная, пропахшая сыростью и чужим страхом циновка в углу да вонючее ведро. Пришлось стоять, прислонившись к холодной, шершавой стене, слушая, как за дверью мерно капает вода. Время текло медленно, как патока, отмериваяя ударами сердца больше часа.

Тишину взорвал далекий, но яростный крик, прорвавшийся сквозь двери и длинный коридор. Потом — грохот, сдавленная брань и топот бегущих ног. Вскоре за моей дверью засуетились, ключ с лязгом и скрежетом вонзился в замок. Дверь распахнул тот же охранник — лицо его было землистым, а руки тряслись так, что он едва мог удержать связку. Он не сказал ни слова, лишь отрывисто махнул рукой: выходи.

Он почти бежал впереди меня по коридору, оборачиваясь и кланяясь, подвел к знакомой двери и, затаив дыхание, постучал с такой робостью, будто боялся разбудить спящего зверя.

В кабинете царила мертвенная тишина. Тот самый дородный начальник и молодой офицер стояли по стойке «смирно», лица их были белы, как мел, а взгляды уставились в одну точку на полу, боясь дрогнуть. Между ними, сияя дорогим шелком и вышивкой, стоял чиновник в богатом одеянии. Увидев меня на пороге, он склонился в таком низком поклоне, что его борода чуть не коснулась пола.

— Ваше сиятельство… — его голос, обычно наверняка бархатный и властный, сейчас звучал надтреснуто и подобострастно. — Нижайше прошу извинения за эту… досадную, непростительную ошибку, допущенную в отношении вашей особы. Эти недалекие служаки, — он с презрением бросил взгляд на офицеров, — осмелились принять вас за какого-то проходимца. Поверьте, я лично во всем разберусь, и виновные понесут самое суровое наказание.

Я дал ему закончить, повисеть в воздухе этой показной, сладкой как шербет, почтительности. Потом медленно обвел взглядом комнату — взглядом холодным, оценивающим, словно рассматривал насекомых.

— Забавно у вас тут все устроено, — начал я тихо, почти задумчиво. Голос звучал ровно, без единой ноты повышения, и от этого каждое слово обретало вес свинцовой печати. — Сначала налет на посольское подворье. Теперь — публичный арест посла, решившего пройтись по улицам вашего славного города. Неужто таков у вас обычай — встречать официальных лиц дружественных держав? Или… — я сделал крошечную паузу, — такое пренебрежение выказываете исключительно русским? Признаться, я разочарован.

Я подошел к столу, на который так недавно бросили мой кошель, и мягко провел ладонью по поверхности.

— Я хочу головы этих людей. В прямом смысле этого слова. Особенно того торгаша, Хуршеда. Чтобы его ложь захлебнулась в его же собственной крови. Резать лично, своей рукой, чтобы смыть оскорбление, нанесенное мне.

Я произнес это последнее предложение, глядя прямо в глаза чиновнику. Не повышая голоса. Просто констатируя факт. В кабинете воцарилась звенящая тишина. Чиновник замер, будто превратился в соляной столп. Офицеры стояли, не дыша, и в их глазах читался животный, немой ужас. Они поняли. Поняли всё без перевода…