Шайтан Иван 10.

Глава 2

Бой окончился так же внезапно, как и начался. Над палубой нового фрегата повисла неестественная, давящая тишина, нарушаемая лишь стонами раненых, приглушёнными командами и плеском волн. Слабый ветерок, словно пытаясь очистить воздух, сносил к корме едкий, кисло-горький запах порохового дыма, свежей крови и других, невыразимых миазмов короткой, но яростной бойни.

Палуба представляла собой жуткое зрелище. Повсюду лежали тела. Некоторые, в последних судорогах, намертво вцепились друг в друга, образовав немые, скорбные скульптуры смерти. Бойцы Самойлова и наши матросы, с лицами, застывшими в масках усталости и озверения, сгоняли уцелевших османов в трюм, методично вытаскивая из-под шлюпок, из-за вентиляционных решёток и других укромных уголков тех, кто пытался спрятаться.

Ко мне, переступая через неподвижные тела, подошёл старший помощник Штангольд. Его лицо было в грязных подтёках, китель порван и испачкан кровавыми пятнами, а в глазах стояло нечто большее, чем просто усталость.

— Ваше высокопревосходительство, корабль взят под контроль. Потери наши… предварительно, не менее трети экипажа. Османы сопротивлялись отчаянно, даже после приказа сложить оружие. — Он сделал паузу, его взгляд скользнул в сторону носовой части. — Около двух десятков забаррикадировались в носовых кубриках. Ваши люди… не стали вести переговоры. Забросали гранатами. Уничтожили всех. Без разбора. — Штангольд едва заметно поморщился, как будто почувствовал на языке горький привкус.

Я медленно повернулся к нему, чувствуя, как застывает на руках чужая кровь.

— Вижу, вас покоробили методы моих бойцов, Людвиг Михайлович?

— Они добивали раненых, Пётр Алексеевич, — тихо, но твёрдо сказал старпом. — Бой был окончен. Это было… излишне.

Мой голос прозвучал глухо и плоско, как удар тупым лезвием:

— Раненый враг с клинком в руке или с тлеющим фитилём у бочки с порохом — смертельно опасен. Таковы правила. Мои правила. Если враг не сдаётся — его уничтожают. Только так. Никак иначе.

— Но условия были приняты! Капитуляция! — в голосе Штангольда прорвалась сдерживаемая до этого горячность.

Я посмотрел ему прямо в глаза, и в моём взгляде не было ни злости, ни оправдания, лишь холодная, железная убеждённость.

— Это война, Людвиг Михайлович. Она только началась. Они напали. Мы ответили. А в ответе полумер не бывает. Это мой приказ. И это — закон выживания. Ваши сентенции о жестокости сейчас — роскошь, которую мы не можем себе позволить. Отберите десяток пленных, пусть помогают своим раненым и очищают палубу.

— Слушаюсь, — старпом коротко кивнул, и в его поклоне читалась не столько покорность, сколько досада. Он развернулся и пошёл прочь.

Его место у трапа сразу же занял Савва. За ним, грубо подталкивая перед собой связанного человека в изорванном синем мундире, шагал Паша. Пленный, судя по всему офицер, пытался выпрямиться, но каждый шаг давался ему с болью. Правый глаз заплыл внушительным фингалом.

— Командир, тут одного «советничка» нашли, — доложил Савва, кивнув на пленного. — В капитанской каюте отсиживался.

Незнакомец, едва Паша вытолкнул его вперёд, заговорил с хриплой, но не сломленной гордостью:

— Как вы смеете так обращаться с офицером королевского флота Франции? Немедленно освободите меня! Это возмутительно!

Я медленно обвёл его взглядом — помятый, но дорогой мундир, холёные руки, гнев, пересиливающий страх.

— Кто его так… приласкал? — спросил я, глядя на синяк.

— Это Паша его уговаривал, — Савва осклабился.

— Только мы в каюту, а этот господинчик с криком и кинжалом — на меня. Ну, я и объяснил ему, что мы такие шутки не понимаем.

— Вы кто? И как вас угораздило оказаться на османском фрегате? — мой голос был спокоен и холоден.

Пленный попытался вытянуть голову из плеч, приняв вид оскорблённого достоинства.

— Капитан Жан-Филипп де Лижье. Советник по навигации и эксплуатации судна при капитане фрегата «Варна». Я обучал эту… команду. Корабль французской постройки, спущен на воду менее года назад. Мой контракт истекал через месяц. Это чистая формальность!

— «Варна»… Значит, этот корабль из эскадры египетского паши?

— Да, месье, — капитан де Лижье кивнул, и в его глазах мелькнуло что-то помимо гнева — расчётливая надежда. Дипломатический иммунитет, казалось, уже рисовался в его воображении.

— Тогда какого чёрта вы кинулись с кинжалом на моих людей?

— Я… — Растерялся Лижье.

— Вы испугались зверского вида моих людей и решили умереть сражаясь, как настоящий офицер королевского флота. А мои люди, тёмные и далёкие от рыцарства, просто отобрали ваш кортик и избили вас по мужицки, без изящества и благородства. Верно?

Лижье, заподозрив издёвку в моих словах гордо молчал.

— Господин капитан, — спросил его Семён появившийся ниоткуда. — Вы помогали капитану и наверняка знали, что он нападает на нейтральное судно. Андреевский флаг говорит о нашей принадлежности к России, которая не находиться в состоянии войны с Османской империей. Однако вы нарушили международные правила и напали на нас. Вы как соучастник несёте полную ответственность за нападение.

— Не я, а капитан Варны отдал приказ.

— Посидите под арестом, потом разберёмся. Что там Семён?

— Палубу почти зачистили, отмывают от крови. Нашли судового доктора, он оказывает помощь своим раненым.

Появился Самойлов.

— Что там у тебя, Сергей, потери?

— Никак нет, командир. Двое раненых, несерьёзно. Наших убитых тридцать два матроса, раненых не знаю, но много.

— Ладно, ты повнимательней тут, Савва, Аслан, пошли раненых смотреть.

Мы спустились на палубу, где уже разворачивался импровизированный лазарет. Аслан принёс наши санитарные сумки. Решили не таскать людей — боцман сколотил из досок и ящиков несколько топчанов прямо под открытым небом. Воздух был густым от запахов крови и морской соли.

— Боцман, пару вёдер чистой забортной воды, да поживее!

Принялись за работу. Вскоре к нам присоединился и османский лекарь — маленький, испуганный человек с умными глазами. Увидев, что мы перевязываем и его матросов, он молча кивнул и, достав свой инструмент, принялся за тяжёлые раны. Наши двадцать три человека, едва справившись со своими, молча встали рядом, помогая турку… родилось странное, хрупкое перемирие отчаяния и профессионализма.

Тем временем команда и корабельный батюшка готовили погибших к вечному сну. Тела зашивали в парусину, к ногам привязывая ядро. Турки, угрюмые и покорные, делали то же самое для своих ста двадцати девяти павших. Кок и его помощники, отпущенные под присмотром, что-то варили для оставшихся в живых сотни с лишним пленных.

И в этот момент, когда казалось, что всё позади, с марса раздался пронзительный, леденящий душу крик:

— Паруса на горизонте! Пять вымпелов! Курс на нас!

Моё сердце на мгновение просто остановилось, а потом провалилось куда-то в штаны, сковывая ледяным страхом живот. Я не был единственным — на всех лицах, и наших, и пленных, застыло одно и то же выражение обречённого ужаса. Все взгляды, как один, впились в меня.

Собрав всю волю в кулак, я сделал лицо непроницаемой маской и поднялся на мостик «Варны». Поднес трубу к глазам. Да, пять чётких силуэтов на линии горизонта. Кто — Бог весть. Рядом, тяжело дыша, возник Штангольд, его лицо было пепельным.

— Готовить свободный борт к бою, Людвиг Михайлович. Всех, кто может держать оружие в строй.

Я взял рупор, и мой голос, хриплый, но не дрогнувший, прорезал мёртвую тишину, долетев до нашего «Бори»:

— Дмитрий Львович! К бою!

На обоих кораблях, едва опомнившихся после резни, вновь началась у порядочная суета подготовки к бою. Мы замерли в томительном, невыносимом ожидании, вцепившись в поручни, глядя, как пять точек на горизонте медленно, неумолимо превращаются в паруса.

— Наши!!! — вновь прорезался крик марсового, на этот раз с ликованием. — Андреевские вымпелы!

Я торопливо прильнул к подзорной трубе. В окуляр метались смутные тени, колыхались желанные флаги, но рассмотреть что-либо толком не удавалось. Внутри всё замерло: лишь одна мысль, одна молитва — «только бы не ошибся наблюдатель».

— Точно наши, — старший помощник выдохнул так, будто сбросил с плеч неподъёмную тяжесть. — Должно быть, капитан первого ранга Нахимов со своим отрядом. Пять вымпелов… Его флагман, «Двенадцать апостолов».

Я медленно выдохнул, ощущая, как ледяная рука, сжимавшая мне горло всё это время, наконец разжимает пальцы. Страх отступал, оставляя за собой пустоту и дрожь в коленях.

— Замечательно, — пробормотал я, и в голосе прозвучала горечь. — Встреть они нас чуть раньше — и всё могло сложиться иначе. Без этих потерь. Эх, это вечное «если бы»…. До точного выяснения бдительности не терять.

Полноценно помыться на судне было роскошью, не позволительной никому. Пресную воду берегли как зеницу ока, так что пришлось ограничиться скудным умыванием и мытьём рук до локтей. Судовое питание приелось вконец, особенно вездесущая, как проклятие, жёсткая солонина.

И когда бойцы, обыскав камбуз трофейного фрегата, откопали у его кока мешки с рисом, ворох специй, лук, морковь, а в холоднике — просоленную говядину с бараниной, в их глазах зажёгся немой, но красноречивый вопрос. «Эх, командир, счас бы настоящего плову…» — словно витал в воздухе.

Я решил пойти навстречу. Да и самому хотелось отвлечься — монотонная, почти медитативная готовка успокаивала нервы. Кок, турецкий повар, молча уступил место у плиты, наблюдая за моими действиями с профессиональным, недоверчивым интересом. Помогали Аслан и Паша.

— Ну его, командир, — пробурчал Паша, косясь на шеф-повара, — а то подсыпет ещё яду…

Получилось… терпимо. Не шедевр, но и не похлёбка.

«Есть можно», — подвёл я самокритичный итог.

Шеф-повар, сняв пробу, удовлетворённо кивнул. Надеюсь, оценка была беспристрастной. Хотя, судя по тому, с какой скоростью он опустошил свою миску, мнение его было искренним.

После еды накатила вселенская усталость — знакомая каждому тяжесть сытости, когда кровь отливает от головы, веки наливаются свинцом, а тело мгновенно забывает о недавнем напряжении. Сил сопротивляться не было. Я завалился спать в каюте капитана «Варны». По прикидкам старпома, при таком ветре отряду Нахимова идти до нас ещё часа два.

Я погрузился в объятия Морфея, как в тёплые морские волны.

Линейный корабль первого ранга, «Двенадцать Апостолов» величественно приближался к двум кораблям сцепленных в абордажной швартовке. Командир отряда первой дивизии Черноморского флота, капитан первого ранга Нахимов Павел Степанович, вглядывался в усиленную морскую подзорную трубу.

— Не пойму господа, кто там главный? — спросил Нахимов.

— На шлюпе Андреевский флаг, на фрегате турецкий, правда спущен на половину. Фрегат явно французской постройки. По виду очень свежий. — Ответил капитан корабля, капитан первого ранга Корнилов Владимир Алексеевич.

— Следов активного боя не видно. Что ж, гадать не будем, — Нахимов опустил трубу, и в уголке его глаза мелькнула усмешка. — До них рукой подать. Дайте знать на «Полтаву»: отбываю с визитом. Любопытно взглянуть на этот дуэт вблизи.

Яхта «Полтава» осторожно швартовалась к свободному борту «Борея». Командира отряда, Нахимова, встречал командир шлюпа.

— Здравия желаю, господин капитан первого ранга. Командир шлюпа «Борей», капитан-лейтенант Селиванов Дмитрий Львович.

Командир отряда первой дивизии капитан первого ранга Нахимов Павел Степанович. В приказе было указано, что на вашем шлюпе находится чрезвычайный посол генерал-лейтенант граф Иванов-Васильев, из свиты его императорского величества?

— Так точно, господин капитан первого ранга, он на «Варне», изволят почивать.

— Как почивать? Объяснитесь толком капитан, что тут у вас произошло?

— В десять с четвертью был атакован османским фрегатом «Варна». После попытки взять нас на абордаж, контратаковал силами экипажа, около полудня корабль был захвачен.

— Экипаж шлюпа захватил фрегат без единого орудийного выстрела? — Нахимов опешил после доклада Селиванова. — Невероятно! И каковы ваши потери?

— Двадцать восемь убито, двадцать четыре ранено, почти половина экипажа. У османов сто девятнадцать убито, тридцать пять ранено. Все офицеры, кроме старпома пали в бою.

— А почему посол… «почивает» на вражеском фрегате? — спросил он, с особой выразительностью выговаривая последнее слово.

— Так он и захватывал «Варну», господин капитан, — Селиванов сделал паузу, глядя прямо в глаза Нахимову. — После боя отобедал и удалился в капитанскую каюту отдохнуть.

Нахимов замер. Казалось, сама логика мироздания дала трещину.

— То есть, как… захватывал? — проговорил он, медленно растягивая слова. — Лично участвовал в абордаже?

— Так точно! Лично организовал и возглавил атаку, — в голосе Селиванова зазвучали неподдельное восхищение и ужас. — Особо отмечу его людей сопровождения. Шестнадцать человек. Оружие и снаряжение — невиданные. Действуют — выше всяких похвал.

Они пересекли зыбкий абордажный трап, ступив на окровавленную палубу фрегата. Воздух был густ от запаха железа, пороха. У одного борта лежали, перевязанные русские матросы. У другого, под присмотром часового, османские раненые.

— Почему османы на палубе? — резко спросил Нахимов у коренастого боцмана, распоряжавшегося работами.

— Так генерал приказал, ваше высокоблагородие, — боцман вытянулся. — В трюм, говорит, не спущать — душно, сыро. Без надобности, значит, болезных мучить не велел.

Нахимов молча кивнул, отпуская боцмана, и медленно пошел дальше, впитывая картину непривычного милосердия посреди войны. Поднявшись на мостик, он застал странную картину: двое пленных османов, сгорбившись, усердно драили дерево, смывая черные следы крови. На рундуке, как на троне, сидел молодой мужчина азиатской внешности. Пристегнутая к поясу абордажная сабля с изогнутым клинком казалась естественным продолжением его фигуры. Увидев офицеров, он поднялся легко и беззвучно, приложив ладонь к груди в почтительном жесте.

— Переводчик его превосходительства, Анвар Ислямов.

— И вы, господин переводчик, участвовали в схватке? — не скрывая удивления, спросил Нахимов.

— Сопровождать посла повсюду — моя обязанность, — еще раз слегка склонил голову Анвар, и в его темных глазах мелькнула холодная искра.

Нахимов перевел вопросительный взгляд на Селиванова.

— Все, — тихо подтвердил капитан-лейтенант, кивком обводя палубу, где едва успели убрать тела. — Каждый человек из его свиты. Даже денщик, черкес. Особенно денщик. Без них нам бы фрегат не взять. А уж сам посол… — капитан-лейтенант наклонился к Нахимову, понизив голос до шепота. — Сущий дьявол во плоти, ей-богу. Такого жестокого и яростного боя я отроду не видывал. Оторопь брала смотреть, как он резался с османами. Это мой первый бой, господин капитан, но говорю вам, как на духу. Люди посла… хладнокровные, умелые — словно рождены для боя, и безжалостные, как сама смерть. А сам граф… Он вовсе не такой, как ожидаешь от сановника. Доступный, говорит просто, шутит легко. Умен так, что мысли, кажется, наперед читает. А в глазах… то ли глубина, то ли бездна. Теперь и не знаю, как мне его воспринимать. После этой бойни… — Селиванов нервно сглотнул, понизив голос еще сильнее. — Он вышел на палубу, улыбался, шутил о турецком кофе… Будто и не было ничего. Как будто все это для него — привычное дело, убивать…

— Да, уж, Дмитрий Львович, удивили. Покажите что и как было.

Нахимов покачал головой и стал спускаться по трапу. Они прошли по неширокому проходу к каюте капитана. У входа сидел хмурый черкес.

— Доложи, братец, его сиятельству, капитан первого ранга Нахимов прибыл для встречи с ним.

Ещё раз настороженно осмотрев посетителей, Аслан осторожно открыл дверь каюты.

— Камандэр, тута наш капэтан пришёл, другой капэтан здароваться хочет.

Капитаны сдержанно улыбнулись на речь Аслана.

Я сидел в богато обставленной капитанской каюте, когда Аслан доложил о прибытии капитанов.

— Проходите господа!

В каюту вошли Селиванов и капитан первого ранга. Невысокий, чернявый в хорошо сидящем мундире с клюквой на укороченной морской сабле, Владимиром 4-й степени, Анной 3-й степени с мечами.

— Здравия желаю, ваше высокопревосходительство. Командир отряда первой дивизии Черноморского флота, капитан первого ранга Нахимов, Павел Степанович. Прибыл для встречи и сопровождения в Константинополь. В последующем, согласно приказу, действовать в соответствии с вашими указаниями.

Я был одет в бешмет, по-домашнему.

— Здравствуйте, Павел Степанович. — протянул руку для пожатия. В связи со сложившимися обстоятельствами мне придётся следовать дальше на вашем корабле?

— Так точно ваше высокопревосходительство.

— Павел Степанович, на будущее, достаточно вашего сиятельства или Пётр Алексеевич, когда мы в малом кругу.

— Принял, ваше сиятельство. — Улыбнулся Нахимов.

— Что будет происходить дальше? — спросил я. — Фрегат останется за нами?

— Так точно, ваше сиятельство, военный трофей, приз. Оставим на фрегате призовую команду, шлюп пойдёт своим ходом. Оставим в сопровождения два фрегата и пойдём на Константинополь. — Чётко доложил Нахимов.

— Хорошо, Дмитрий Львович, постройте команду. Хочу попрощаться на всякий случай.

— Слушаюсь, ваше сиятельство.

Отдал бойцам приказ готовиться к переезду и строго-настрого наказал этим барахольщикам ничего лишнего с захваченного фрегата не тащить. Только самое ценное. О, как же я был наивен! Они собрали два приличных тюка и с честнейшими глазами переволокли на «Борей».

Я переоделся в парадный мундир при всех регалиях и, когда мне доложили, что экипаж построен, вышел на палубу. Все впечатлились: и офицеры, и матросы, и даже пленные турки, наблюдавшие за построением со своего борта. Три Георгия, Владимир на шее с мечами…

— Смирно! — скомандовал Селиванов, отдавая мне рапорт.

Нахимов помимо воли косился на мои награды. Мои бойцы выстроились напротив. У каждого — Георгиевские кресты, медали «За храбрость», и не по одной. Даже Аслан — и тот с двумя медалями.

Обвёл взглядом застывший строй и произнёс короткую, но проникновенную речь. Пообещал лично доложить государю императору о героизме и самоотверженности экипажа шлюпа «Борей», а также ходатайствовать о представлении к наградам всего личного состава.

На том и расстались. Погрузились на яхту и отправились к флагману — «Двенадцати апостолам».