Шайтан Иван 10.

Глава 21

Кабинет посла Великобритании в Российской империи. Петербург.

Говард Мичтон стоял у окна, вглядываясь в хмурые воды Невы. В его рука держала свежую только что полученную депешу. Тишину нарушил скрип открывающейся двери.

В кабинет вошёл Майлок.

— Сэр, вы посылали за мной? Что-то серьёзное? — спросил он, усаживаясь в кресло и сразу отметив скованную спину начальника. — У вас крайне обеспокоенный вид.

Мичтон медленно повернулся. Его лицо, обычно непроницаемое, было бледно и напряжено.

— Да, Майлок. Только что получил официальное извещение из Лондона и частное письмо от Хаммонда из Форин-офис. — Он сделал паузу. — Сэр Стратфорд де Редклифф скончался.

Майлок резко выпрямился, будто его ударили током.

— Скончался? Но каким образом? Вы можете… объяснить подробнее?

— Официально — «Внезапная болезнь, повлёкшая скоропостижную кончину». — Мичтон бросил депешу на стол. — Красивая, до безобразия, формулировка. Как будто речь о дряхлом приходском священнике, а не о Стратфорде. Не о человеке, который последнее десятилетие был подлинным властителем дум в Порте, держал в страхе султанов, направлял наших адмиралов и сводил с ума русского посланника.

— Вы… сомневаетесь в естественности причин, сэр? — голос Майлока стал тише и осторожнее.

Мичтон горько усмехнулся, и в этой усмешке не было ни капли веселья.

— Сомневаюсь? Нет, Майлок. Я уверен. Это убийство. Готов поставить на это свой годовой оклад. И в Лондоне уверены — читай между строк у Хаммонда. «Печальная и крайне неудобная утрата в свете текущих попыток урегулирования восточного вопроса». Запомни это слово, Майлок: «неудобная».

— Но кто? Турки? Султан Абдул-Меджид его опасался, но устранять… Это же чудовищный риск, безумие!

— Османы? — Мичтон презрительно хмыкнул. — У них не хватило бы духа на такое, да и ума скрыть следы. Нет. Задай себе иной вопрос: кто больше всех выиграет от его исчезновения? Чей посол в Константинополе последние месяцы чувствовал себя загнанным в ловчую яму благодаря интригам нашего «Великого дипломата»?

Майлок побледнел.

— Граф… — он запнулся, подбирая нужную фамилию, но Мичтон не стал ждать.

— Или те, кто действует в их интересах, но без дипломатического иммунитета. Или даже… — Говард понизил голос до шепота, и Майлок невольно наклонился вперед, — или даже те в самом Константинополе, кто считает, что после недавней войны с египетским пашой пора идти на сближение с Петербургом, а не вести вечное противостояние, которое с таким жаром разжигал Стратфорд. У него были враги повсюду. В серале, в Диване, даже, черт побери, в нашем собственном консульстве. Он был живым символом непримиримой линии. А символы, мешающие «прогрессу», имеют обыкновение… ломаться.

— Что будут делать? Форин-офис потребует расследования? — в голосе Майлока прозвучала слабая надежда.

— О, непременно! — сарказм Мичтона был подобен лезвию бритвы. — Будет самый вежливый, самый тщательный запрос. Османское правительство представит нам два лечебных заключения, подкрепленных свидетельством какого-нибудь имама. И на том всё. Мы получим изящную бумагу, испещренную выражениями «глубочайших соболезнований». Расследовать всерьёз — значит обвинить. А обвинять — значит вскрывать гнойник, который все стороны сейчас отчаянно стремятся залечить. Миру нужен покой после недавних потрясений, Майлок. Даже если цена этому покою — жизнь, пожалуй, самого влиятельного нашего дипломата на Востоке.

— И мы просто… примем это? Как неизбежную дань правилам игры? — в голосе Майлока прорвалась горечь.

— Мы — будем смотреть и слушать. Убийство, даже самое искусное, оставляет следы не в официальных протоколах, а в придворном шепоте, в случайных откровениях за рюмкой горячительного. Что до официальной позиции… — Мичтон тяжко вздохнул, — мы выразим скорбь нации. Поднимем бокалы за «непоколебимого слугу Короны». И будем смотреть в глаза канцлеру Нессельроде на следующем приёме в Зимнем, пытаясь разглядеть в его учтивой, соболезнующей улыбке хоть тень истины.

— И вы думаете, разглядите? — скептически покачал головой Майлок.

Мичтон отвернулся к окну. За стеклом сгущались питерские сумерки.

— Я разгляжу то, что уже знаю. Эпоха Стратфорда завершилась. И завершилась она не естественным путём. Её прервали. Это — новый язык большой политики, Майлок. Куда более тёмный и циничный, чем прежде. И всем нам придётся его выучить. — Он обернулся, и его взгляд был холоден. — Да, не смотрите на меня так. На политической арене появилась сила, которая не считается ни с каким авторитетом и не останавливается ни перед чем. Боюсь, отныне нам всем придётся работать с постоянной оглядкой. Я более чем склонен считать Россию самой заинтересованной стороной в этом деле. Стратфорд недооценил решимость своих противников и поплатился за это. А Хаммонд… — Мичтон снова взял в руки письмо, — Хаммонд в постскриптуме сообщает, что бесследно исчез ещё один человек. Майор Стоун, один из ключевых помощников Стратфорда по серым делам. Видишь ли, Майлок, убирают не только символы. Убирают и свидетелей.

В кабинете воцарилась гнетущая тишина, нарушаемая лишь треском поленьев в камине. Сумерки за окном сгустились окончательно, словно впитав в себя мрачную уверенность, прозвучавшую в словах посла.

Мне оставалось встретиться с Зоей на которую у меня построились далеко идущие планы как последовал срочный вызок к Бенкендорфу.

Кабинет был погружён в полумрак, и лишь свечи на массивном столе отчасти рассеивали его. Граф Бенкендорф стоял спиной к двери, глядя на портрет императора. Он не обернулся, когда доложили о прибытии графа Иванова-Васильева.

Бенкендорф начал разговор, опередив моё приветствие, не меняя позы:

— Это не официальный визит, граф. Присаживайтесь. У нас будет разговор.

Я осторожно занял кресло напротив стола, ощущая холодную тяжесть его тона.

— Александр Христофорович, я всегда к вашим услугам. Хотя ваш тон… не может не тревожить.

Он медленно повернулся. Его лицо, обычно бесстрастное, было подобно гранитной маске, но в глазах горел холодный, испепеляющий огонь.

— В Константинополе умер английский посол. Стратфорд. Не умер. Его убили. Вы знаете об этом больше, чем кто-либо в этом городе. Кроме, возможно, меня. Я не спрашиваю, знаете ли вы. Я требую признания: это ваших рук дело?

В кабинете повисла густая, давящая тишина.

Я выдержал паузу, позволяя напряжению достичь предела, прежде чем ответить с лёгким, почти оскорбительным недоумением:

— Александр Христофорович, какие дикие подозрения! Стратфорд был нашим политическим противником, бесспорно. Дипломатом старой школы. Его кончина… печальная утрата для британской короны.

— Не играйте со мной в светские беседы, — его голос стал тише, но от этого только опаснее. — Я не Нессельроде из Коллегии иностранных дел, которого можно заговорить витиеватыми фразами. Я — тот, кто видит нити. И одна из них, тонкая и ядовитая, ведёт прямиком к вам.

Я сохранял ледяное спокойствие.

— Слухи. Интриги враждебных нам кругов. Британцы сами могли переусердствовать — у них в посольстве свои игроки. Или турки, которых он десятилетиями унижал. Признаться вам не в чем, Александр Христофорович. Разве что в собственных догадках, которые, увы, не имеют под собой фактов.

— Факты?! — Бенкендорф с силой ударил ладонью по столу, и свечи заколебались. — Вы понимаете, на какой край ступили? Это — большая игра империй! Убийство посла великой державы — это не ловкая интрига, это — пожар. Пожар, который мы не готовы тушить! Вы поставили под удар все наши достижения, всю тонкую работу в Порте! Вы дали англичанам моральное превосходство и повод для ярости, которую они направят теперь на всех нас!

В этот момент моё хладнокровие треснуло. В голосе прозвучала жёсткость, которую я уже не сдерживал.

— Он мешал. Мешал конкретно и ежедневно. Его «тонкая работа» заключалась в том, чтобы выставить Россию исчадием ада у самых ворот Босфора. Все наши дипломатические успехи он сводил на нет одной приватной беседой с султаном. Вы говорите о пожаре? Он сам был пламенем, который жёг наши интересы. Теперь этот огонь потушен. И я не считаю его смерть трагедией для нас.

Бенкендорф приблизился, и его тень накрыла меня.

— Вы ослепли от амбиций. Вы убрали фигуру, но не учли, что на её место встанет другая, возможно, ещё более жёсткая и уж точно — вдвойне осторожная. Вы думаете, англичане слепы? Они знают. Они не объявят это знание миру, но будут действовать, исходя из него. Их месть будет тихой, изощрённой и неизбежной. И падёт она не только на вас. Вы втянули в свою авантюру императора.

Теперь я позволил себе открытую дерзость. Я откинулся в кресле, встретив его взгляд в упор.

— Мои действия всегда были направлены на благо России. Если случилось так, что наши интересы совпали со… стечением обстоятельств в Константинополе — что ж, такова воля провидения. А где были вы, Александр Христофорович, когда англичане готовили покушение на особу государя? Где ваше праведное возмущение? Где ваш жёсткий ответ? Нет его. Мы молчим и жуём сопли, потому что «нет прямых доказательств», «нельзя нарушать международные правила». Англичане же плюют на все правила, если что-то мешает их интересам. Они устраняют. Любыми способами.

Я сделал паузу, давая этим словам проникнуть в сознание Бенкендорфа.

— В таком случае, и мне наплевать на то, что они думают. Пусть докажут, что это моих рук дело. Не могут? На нет и суда нет. А если они посмеют попробовать что-то против меня — поверьте, я сумею ответить достойно. С такими оппонентами играют по их правилам. Если у кого-то не хватает духа в такие игры играть — не стоит и начинать. Более мне сказать нечего. Повторюсь: голословные обвинения от англичан не последуют. Огульно обвинить — и мы можем кого угодно и в чём угодно.

Я замолчал, не отводя взгляда от Бенкендорфа. Он явно не ожидал такой отповеди. В его глазах промелькнуло нечто — не гнев, скорее, переоценка. Я не стал наводить тень на плетень. Моя позиция была ясна: не я, хоть тресни. Имеешь доказательства — предъявляй. Нет? Тогда говорить не о чем.

Суть всего разговора свелась именно к этому.

Бенкендорф задумался, и тягостная пауза затянулась.

— Пётр Алексеевич, — наконец устало произнёс он, — дайте мне честный ответ. Вы дествительно непричасны к убийству Стратфорда?

— Да. Лично я непричастен. Будь это в моей воле, я бы предпочёл публичную виселицу — в назидание другим. У англичан нет доказательств, а значит, нет и повода ломиться к его величеству. Вы можете отрицать нашу причастность с чистым сердцем. Разве что соболезнования придётся выказать: человек всё-таки не чужой был… Даже приходил когда-то сокрушаться, что я уцелел во время резни в посольстве.

— Граф, хватит ваших язвительных шуток, — с неодобрением сказал Бенкендорф.