Шайтан Иван 10.

Глава 30

Пластуновка. Штаб бригады.

Андрей сидел за столом и читал письмо от командира. Письма из дома и это интересное письмо. Несколько раз перечитав его, он приказал дежурному вызвать командира второй сотни хорунжего Муравина.

— Здравия желаю, командир. Вызывали?

Сотник Муравин, как всегда, аккуратно одетый и подтянутый. Даже обычная полёвка сидела на нём ладно.

— Здравствуй, Константин. Получил вчера письмо от командира. В нём сведения, касающиеся твоей жены.

— С чего это вдруг командир заинтересовался моей женой? — встревожился Костя.

— Да ты не волнуйся. Сядь. Сведения хорошие, только не проверенные. Нашлась её природная мать. Она же приёмная дочь?

— Да, приёмная. И как это понимать? Столько лет не зналась, а тут объявилась.

— Костя, остановись, дай сказать, а потом будешь вопросы задавать, — резко осадил Андрей.

— На человека, который работает в Александрии, вышла женщина по имени Милица и стала расспрашивать про пропавшую пятнадцать лет назад девочку. На обоз переселенцев напали горцы и, перебив охрану, захватили в полон женщин и детей. Маленькую девочку брать отказались и бросили в разбитом обозе. Олесь с Матвеем в Александрии. Он и пересказал историю Марьяны. После того как увидел лицо женщины, утвердился в том, что это мать Марьяны. Очень похожа, но только Марьяна чернявая. Женщина утверждает, что это она в отца. А отец Марьяны, поручик Елисаветградского гусарского полка Костич Николай. Серб, и мать её сербка. И выходит она, Мария Николаевна Костич, из старого сербского болярского рода. Дворянское сословие признано. Её дед, Святозар Костич, подполковник этого же гусарского полка. Жив или нет — неизвестно. Олесь подтверждает правильность рассказа женщины. Она попала в рабство и была куплена купцом из Александрии. После рождения сына купец женился на ней. На предложение выкупить её она отказалась. У неё двое сыновей, и она приняла ислам. Ты пока не торопись, командир уточнит в архиве Елисаветграда и сообщит дополнительно. Можешь, конечно, рассказать Марьяне, но сам понимаешь, возможно, ошибка. Но если подтвердится — это сильно облегчит жизнь тебе и Марьяне.

— Наверное вы правы Андрей Владимирович. — вздохнул Костя. — Сословность никто не отменял. Да и бог с ним. Разрешите быть свободным.

— Иди, потрясатель сословных устоев. Думаешь ты один такой смелый. — Усмехнулся Андрей.

Костя с Марьяной жили в барской усадьбе. Андрей после отъезда жены перебрался на базу и жил в командирском доме. Марьяна, недолго думая, взяла хозяйство усадьбы в свои руки и успешно руководила маленьким хозяйственным коллективом. Под её руководством двор облагородили, разбили сад, сделали дорожки. Лермонтов постоянно мотался по сотням бригады, проверяя и раздавая ЦУ, а в случае необходимости давал такой нагоняй, что сотники опасались лишний раз расстраивать начальника штаба. Бригада усиленно готовилась к летней компании.

Беда была только с полусотней воспитанников. Казачья общественность раньше просила, а теперь стала требовать, чтобы их чада были зачислены в полусотню. Андрей отбивался, как мог, но от этого легче не становилось. Объяснения Андрея, что воспитанниками становятся только дети сироты десяти лет, никто не слушал. Полный кошт, налаженный учебный процесс и дальнейшие перспективы выпускников манили всех неравнодушных родителей. Активизировались горцы, требуя, чтобы их сыновей взяли на обучение.

— Зачем так делаешь? Аварец брал, чечен брал, черкес брал, а мой сын не брал. Что, акинцы плахой что ли?

Возмущался Акинец, привезя своего сына. И этому не было конца. Про казаков кавказской линии говорить не приходилось. Воспитанники были серьёзной нагрузкой на бюджет бригады, но кого это волновало. Невольно вспоминались слова командира: «Хорошая инициатива — это как черенок, всегда вернётся к тебе и упрётся в задницу. И попробуй только дёрнуться, сразу нарушит её целостность».

Андрей усмехнулся. Иногда ему не хватало командира с его простой жизненной логикой. Как правило, командир всегда оказывался прав.

Первый выпуск старшей группы состоялся в прошлом году. Все остались служить в бригаде. Не исключая горцев.

Марьяна встретила мужа и сразу же усадила его ужинать. Она до сих пор не могла до конца понять, что значит быть «графиней». Уроки, данные ей Марой, не могли восполнить глубинное незнание аристократического этикета, всей той невидимой сети условностей и премудростей, о которых она не имела понятия. Кормить мужа она никому не доверяла. И сейчас, сидя рядом с ним, она безошибочно почувствовала его напряжённую сосредоточенность.

После ужина они устроились на широкой кровати, в уютном круге света от свечи.

— Что-нибудь случилось, любимый? — тихо спросила она, положив руку на его ладонь.

— Да, Марьяна. Случилось. И это касается тебя. Лично тебя.

Она напряглась, заглядывая ему в глаза, ища в них ответ.

— Что бы ни было, рассказывай, Костя.

— Кажется, нашли твою природную мать.

— Какую… мать? — прошептала Марьяна, совершенно растерявшись.

Костя медленно, подробно пересказал ей всё, что услышал от командира. Она слушала, не прерывая, и с её лица понемногу сходило живое выражение, уступая место немому изумлению.

— Значит, я сербка. И зовут меня… Мария Костич, — она произнесла это имя будто чужое, задумчиво теребя конец своей толстой косы. — Я ничего не помню… Совсем. Только как открыла глаза и увидела отца. И то — обрывками. Осталось только чувство… страха. И что мамы нет.

Она не замечала, как по её неподвижным щекам медленно потекли слёзы.

— Я всегда знала, что приёмная. Отец с матерью никогда не скрывали. Они любили меня, как родную. А она… кто она, моя мать?

— Её зовут Милица. Вернее, звали. Теперь она жена египетского купца, у неё двое сыновей. Её взяли в полон, продали… Она была рабыней. Теперь свободна, но уехать не может. Приняла ислам.

— Не мне её судить, — глухо сказала Марьяна. — Я даже представить не могу, каково это — видеть, как твоё дитя бросают на смерть.

— Её связали и увезли, она не могла ничего сделать. Твой отец, погиб в той схватке.

Костя взял её руку в свои.

— Марьяна, если всё подтвердится… ты станешь Марией Николаевной Костич. Дворянкой из старого сербского рода.

Она быстро подняла на него глаза, и в них мелькнула неподдельная тревога.

— А это… это имеет для тебя большое значение?

— Ты же знаешь, что нет, — твёрдо ответил он, сжимая её пальцы. — Никакого. Я взял тебя в жёны по велению сердца. По любви. И ты не должна в этом сомневаться. Никогда.

— Прости, Костя… — она устало опустила голову ему на плечо. — Это так неожиданно. Я даже не знаю, что думать. Но маму… ту, что вырастила, и сестёр — я никогда не брошу.

— А кто тебе сказал, что их нужно бросать? — мягко укорил он её, обнимая. — Никто никого не бросает. Мы просто… будем знать. Вот и всё.

Есаул Лермонтов сидел в седле своего каурого жеребца — честный трофей, выбранный им в одном из последних рейдов. Его лицо, нахмуренное и недовольное, было обращено к командиру четвёртой сотни и его хорунжему. Молчание, тянувшееся уже добрую минуту, давило на них сильнее любой брани.

— Сотник, — наконец раздался ровный, холодный голос Лермонтова. — И ты называешь это тактическим перестроением? Медленно. Мало того, что медленно, так ещё и не перестроение, а чёрт знает что. Какая была команда?

— «Противник слева. В две шеренги», — глухо пробормотал сотник.

— А что сделали твои бойцы? — есаул не повышал тона, но каждое слово било наотмашь. — Как стадо баранов повернулись гуртом налево и окончательно запутались. Насчёт баранов я, пожалуй, погорячился. Они куда проворнее слушаются пастуха. Какой из этого следует вывод, сотник?

Сотник и хорунжий стояли, потупившись, их лица пылали от обиды и — что хуже — от полного понимания своей вины.

— Значит так, — отрезал Лермонтов. — Ровно через неделю буду здесь с проверкой. И не дай Бог, хоть что-то будет не так. Вылетите из бригады. Со свистом. Оба. Веселов! — обернулся есаул к подъехавшему командиру второго батальона. — Ты их на должности рекомендовал?

— Никак нет, господин есаул. Присланы по распределению из штаба войска.

— Всё. Свободны. И чтоб помнили, что я сказал.

Когда провинившиеся отошли, Лермонтов тронул коня и поехал рядом с Веселовым в сторону базы.

— Что, Ерёма, сынки чьи-то? — спросил Михаил уже без официальной строгости.

— Попал в точку, Михайло. Сотник — сын того самого войскового старшины, что при штабе окопался.

— Твою мать, — с досадой сплюнул Лермонтов. — Никак без этого не обходится.

— Да он-то, в целом, парень неплохой, — вступился Веселов. — И курсы закончил хорошо. Молод, сноровки нет. Да и сотня у него — сборная солянка, с бору по сосенке. Всего три месяца как вместе. Притрутся.

— Ерёма, нас в рейд могут поднять в любой момент.

— В рейд этой сотне ещё рановато, — озабоченно покачал головой Веселов. — С тремя остальными пойду.

— А если прикажут всей бригадой выступать? Ладно, не будем гадать. Но в следующий раз, Ерёма, спрошу строго с тебя. Не обессудь.

— Какие уж тут обиды, Михаил Юрьевич, — вздохнул Веселов. — Будем гонять, как нас когда-то командир гонял и раком ставил. И слова поперёк не скажешь — сам первый выходил и показывал, как надо.

Он усмехнулся, вспоминая свои первые недели в Пластуновке. — Я по первости утром на карачках подымался. Тело как деревянное. Каждое утро думал уходить из пластунов. А как командир подденет за живое, так от злости и обиды думаю: «Хрен тебе. Веселова голыми руками не возьмёшь». Так и выдюжил. Лермонтов весело засмеялся: — Не поверишь, Ерёма, у меня всё так же было. Один в один. Теперь они смеялись вдвоём.

Михаил, мерно покачиваясь в седле, позволил себе на миг отвлечься от службы. Мысли его были радостными: он вспомнил недавно изданный сборник своих стихов и рассказов. Бабушка, его самый строгий и бесценный критик, собрала все рукописи, копившиеся годами, и на собственные средства выпустила книгу. Последний раздел был посвящён Лейле. Бабушка, обычно скупая на похвалы, была восхищена этими стихами о любви и уверяла, что весь тираж — двести экземпляров — разошёлся за десять дней. Теперь она планировала заказать повторный тираж. Лейла же просто светилась от счастья. Даже его сиятельство, генерал-лейтенант граф Иванов-Васильев, выразил одобрение и предлагал оплатить издание, бабушка вежливо, но твёрдо отказалась: они с Лейлой и так были бесконечно обязаны его доброте, проживая в графском доме. Михаил тихо улыбался, глядя на уходящую вдаль дорогу.

— Эх, завидую я тебе, Михайло, — внезапно прервал тишину тяжёлый вздох Ерёмы. — Скоро отцом станешь.

— Как говаривал командир: «Зависть — черта негодная, с ней борись». Так в чём дело, Ерёма? Женись! — весело отозвался Лермонтов.

Но Веселов не подхватил шутливого тона. Он нахмурился, и лицо его вдруг потемнело. Он замолчал, уставившись в гриву коня.

— Обидел чем, Ерёма? — спросил Михаил, сразу сбавив пыл.

— Да нет… — голос Веселова прозвучал глухо. — Тяжкое вспомнилось. Была у меня зазноба. Уже и к свадьбе всё шло… Да только заболела моя любимая. Лихорадка. Сгорела, будто свеча, за месяц. Сколько лет прошло — не забывается.

Михаил не нашёл, что ответить. Он лишь кивнул, уважая внезапно нахлынувшую на спутника грусть, полную старой, не отпускающей боли. Они ехали дальше молча, под мерный стук копыт.