Шайтан Иван 10.

Глава 33

Ровно в три пополудни я стоял на пороге особняка княгини Оболенской. Передав свою бурку суровому Аслану, я встретился взглядом со слугой — тот застыл под тяжёлым взглядом моего человека, будто кролик перед удавом. Моё короткое, сухое хмыканье заставило его вздрогнуть и опомниться.

— Простите, ваше сиятельство… Сей-час… Княгиня ожидает вас в малой гостиной. Прошу.

Малая гостиная была залита бледным светом, падавшим из высокого окна. И у этого окна, словно нарисованная серебристым силуэтом стояла она.

— Здравствуйте, ваше сиятельство, — тихо произнёс я.

Констанция Борисовна повернулась. И я едва скрыл лёгкий шок. Это была уже не та немного угловатая, миловидная девушка, которую я помнил. Передо мной была женщина. Очаровательная, с той самой редкой красотой, что не просто привлекает взгляд, а берет в плен. Всё в ней было безупречно и… опасно: гордая, лебединая линия шеи, спокойный, всевидящий взгляд, в котором читалась не девичья робость, а уверенность повелительницы, привыкшей подчинять и покорять. В самой её позе, в манере держать голову сквозила тайная сила, рабская покорность жертв которой не вызывала ни капли удивления.

«Да, — пронеслось в голове с внезапной ясностью, где холодный расчёт смешался с искрой азарта. — Она идеальна. Именно такой алмаз, отточенный светом, способен разрезать чопорное стекло английского общества. Осталось лишь убедить её… что сверкать она должна в моей оправе. Такой смертоносный клинок может быть только в моей руке».

— Здравствуйте, ваше сиятельство. О… Генерал-лейтенант. И княжеский титул в придачу. — Её голос был сладок, как мёд, но в нём чувствовался скрытый сарказм. — Стремительность вашего восхождения заставляет задуматься. Какие же подвиги нужно совершить в наши мирные времена, чтобы удостоиться таких… щедрот?

«Чёрт возьми, она великолепна, — пронеслось у меня в голове с новым приступом восхищения. — Я пришёл сюда диктовать условия, а выгляжу так, будто сам проситель».

— Будем откровенны, княгиня, и оставим светские любезности для салонных сплетен, — начал я, мягко, но неотвратимо возвращая разговор в нужное русло. — Я изучил материалы дела. Основательно. И должен отдать должное офицерам Третьего отделения: работа проделана скрупулёзная. Это не собрание салонных пересудов. Это — документы. Показания. Конкретные факты, имеющие, увы, и свидетелей, и доказательства.

Я сделал небольшую паузу, давая ей осознать суть моих слов.

— Вас лично, разумеется, никто не обвиняет в составлении крамольных речей. Но ваш салон, Констанция Борисовна, стал для них удобной, гостеприимной сценой. Вы предоставляли свою гостиную, вы слушали, вы… создавали атмосферу. В глазах Закона и Державы это называется попустительством. А при систематичности — и соучастием. Не по умыслу, возможно. Но по факту. К сожалению, факты вещь упрямая.

— И что мне… грозит? — Её голос дрогнул, и она невольно сжала платок в ладонях, выдав то самое потрясение, которое пыталась скрыть за гордым спокойствием.

— В лучшем случае, ваше сиятельство, — сказал я, тщательно подбирая слова, — разжалование в сословном гражданстве, конфискация личного имущества и вечное проживание под надзором где-нибудь в провинциальной глуши. В худшем… — Я позволил голосу сорваться в ледяную, безжалостную пропасть. — О худшем думать не советую. Государь не прощает игры с лояльностью.

— Неужели всё… настолько безнадёжно? — Её вопрос прозвучал как выдох, голос стал тонким и натянутым, словно струна.

— Ситуация катастрофична, — отрезал я, уже не смягчая выражений. — Дело ведут не просто усердно. Запахло кровью. Карьерной кровью. Вы понимаете? Для иных чинов в Третьем отделении вы — не подсудимая, вы — трофей. «Раскрыть салон заговорщиков княгини Оболенской, дочери князя Юсупова!» — я медленно выговорил каждое слово, давая ей оценить их чудовищный смысл. — Какой скандал! Какая радость для всех, кто ждёт, когда ваш отец оступится! Ваша судьба для них — лишь ступенька. Очень заманчивая ступенька.

Это был чётко рассчитанный психологический приём: я погружал её в атмосферу безысходности, шаг за шагом лишая надежды. И вот она — долгожданная реакция: внутренний свет в ней погас, поза выражала глубочайшую подавленность. Чувство холодного удовлетворения коснулось меня — сопротивление сломлено. Теперь она была готова слушать.

— Констанция Борисовна, я не касаюсь дел первой экспедиции и моё влияние на неё не распространяется. Лишь дружеское содействие, не более того.

— Значит, это конец… — её шёпот был так тих, что его почти поглотила тишина комнаты. Она не смотрела на меня, её взгляд был прикован к узору на ковре, будто она уже читала там строки своего приговора.

— Нет. Выход есть всегда, — возразил я твёрдо. — Вопрос лишь в том, устроит ли он вас.

— И… какой же выбор можете предложить вы? — Она наконец подняла на меня глаза. В них не было ни вызова, ни надменности — только открытая, беззащитная надежда. — Отец успокаивал меня… он говорил, что вы обязательно поможете. Пётр Алексеевич…

Боже правый. Сколько в её голосе было нежности, детской веры и готовности принять любую помощь! В нём звучала такая бездонная жертвенность, что сердце невольно сжималось. Её поза, этот взгляд снизу вверх, ломающая душу непосредственность — всё это было не игрой. Нет, она не играла. Она так жила, так существовала в эту секунду, целиком отдаваясь чувству. Природа одарила её редчайшим и опаснейшим даром — умением манипулировать, быть искренней в своей слабости. И эта искренность разбивала ледяные стены предосторожностей лучше всяких хитростей. Любой мужчина, чувствуя себя её последней опорой, готов был ради этого взгляда совершить подвиг или пойти на преступление.

— Я помогу, Констанция Борисовна, — прозвучал мой голос, куда более тёплый, чем я изначально предполагал. — Но помощь потребует от вас… определённых шагов. Готовы ли вы их обсудить?

— Да, князь, я слушаю вас. — Вздохнула она.

— Констанция Борисовна, — начал я, не сводя с неё холодного, делового взгляда, — прошу отвечать на мои вопросы полно и без утайки. От этого зависит мое понимание ситуации.

— Хорошо… Я постараюсь, — её ответ прозвучал осторожно.

— Насколько глубоки ваши отношения с Майлоком Эмерстоном?

— Князь! — она вспыхнула, и в её глазах мелькнуло настоящее возмущение. — Это дело сугубо личное.

— Констанция Борисовна, — я произнёс это чуть медленнее, давя весом каждого слова, — мой вопрос не праздное любопытство. Он — основа дела. Повторяю: насколько серьёзны ваши отношения с Эмерстоном?

Княгиня отвела взгляд. Легкая краска стыда проступила на её щеках, и ответ прозвучал через силу, будто вырвался против её воли:

— Мы… близки. Уже около года. Но он скоро уезжает. Его срочно отзывают в Англию.

— Он влюблён в вас до безумия, — констатировал я ровным тоном, не оставляя места сомнениям. — И уже предлагал вам руку и сердце. А вы… вы очень деликатно ему отказали. Или, быть может, утешили надеждой, которую не намерены были исполнить.

— Да… — прошептала она, и её глаза расширились от неподдельного изумления. — Но как вы… откуда вам известны такие детали?

— Никакой мистики, княгиня. Простая логика и понимание человеческой природы. Вашей природы, в частности.

— Простите, князь, — её голос внезапно стал тихим и испытующим, — но когда вы успели изучить мою натуру столь… пристально? В ту памятную ночь?

Я оставил её вопрос без ответа, повернувшись к окну, будто размышляя.

— Эмерстон — отпрыск одного из самых влиятельных семейств Альбиона. Его отец — один из столпов Форин-офиса. Состояние, связи, положение. Я хочу попросить вас о следующем: не отталкивать его. Напротив — приблизьте. Использовать его как ваш пропуск в высший свет Англии. Стать там своей.

Я обернулся, чтобы видеть её реакцию.

— Ваша задача — создать в Лондоне салон. Такой, куда доступ будет считаться честью для избранных. Вы будете принимать, беседовать, слушать. И — запоминать. Разобраться в их иерархии, в придворных интригах, в «кухне» власти. Конечная цель — круг общения, включающий высших сановников и, в перспективе, саму королевскую семью.

Наступило тягостное молчание. Слово за словом, мои требования выстраивались перед ней в чудовищную картину. Я видел, как её лицо бледнеет, как в глазах из испуга рождается гнев.

— Вы хотите… — её голос сорвался, став низким и хриплым от ярости, — вы хотите сделать из меня доносчицу? Чтобы я… делила ложе с сановниками и выспрашивала секреты? Она резко поднялась, и её фигура выражала оскорблённое достоинство. — Это подло, князь! Воспользоваться моим положением, чтобы заставить меня делать то, что противно моей чести! Я не ожидала от вас такого… «выхода». Каким бы безнадёжным ни было моё дело, я никогда не стану великосветской шлюхой

— Фу… Констанция Борисовна, — я брезгливо поморщился, будто услышал непристойность в благородном собрании. — Откуда в вас такие вульгарные фантазии? Осмелюсь заметить, я ни единым словом не намекал на необходимость… делить ложе. Это плод вашего неспокойного воображения и полного непонимания сути миссии. С кем и как устраивать вашу личную жизнь — это целиком и полностью ваша прерогатива. Однако запомните раз и навсегда: подобное поведение, о котором вы так легкомысленно заикнулись, в том обществе, куда вы должны стремиться, не сделает вас вершительницей судеб. Оно вычеркнет вас из всех приличных домов. Вы станете персоной нон грата. Эти господа, конечно, творят в тиши кабинетов и будуаров дела куда более мерзкие, но свято блюдут фасад приличий. Ваша же задача — стать не частью этого фасада, а его украшением.

Мой голос смягчился, приобретая почти наставительные интонации.

— Вы должны быть безупречны. Прекрасны, умны, остроумны и — что важнее всего — недосягаемы. Ваше общество должно быть милостью, которую вы оказываете. Один ваш взгляд, данный в ответ на любезность, должен цениться выше, чем внимание иной дамы, купленное иным способом. Вы можете, даже должны, сводить с ума. Но не телом, Констанция Борисовна. Мечтой. Желанием обладать вашим вниманием, а не вами. И для этого вам не нужно прилагать особых усилий. Просто будьте собой. Той, кого я вижу перед собой сейчас. Только без этих… низменных домыслов. Как такое могло прийти вам в голову?

Констанция задумалась. Я наблюдал, как под тонкой кожей висков пульсирует жилка, как пальцы бессознательно мнут складку платья — мучительная работа мысли была написана на её лице.

— Мне кажется, князь, я не справлюсь… Вы переоцениваете мои способности, — наконец выдохнула она, и в голосе прозвучало искреннее сомнение.

Но сама эта фраза, эта робкая попытка отступить, была красноречивее любого согласия. Она уже примерила роль. Её ум уже начал рисовать картины будущего. Отказ был лишь ширмой для зарождающегося интереса.

— Не будем лукавить, княгиня, — мой голос приобрёл лёгкие, почти дружеские интонации. — Мы оба с вами прекрасно знаем силу вашего… дара. Вашего магического воздействия. Оно работает вне воли, вне расчёта. И оно не знает границ — ни возрастных, ни национальных. Я не сомневаюсь, что на тусклом небосклоне туманного Альбиона вы станете звездой первой величины. Единственное… — сделал небольшую паузу, — я бы не советовал вам связывать себя узами брака с Эмерстоном. Во всяком случае, не сейчас. Брак, дети, управление поместьем — это добровольная тюрьма. Они убьют в вас то, что делает вас уникальной. Они похоронят ту самую женщину, чьё появление заставляет замирать балы.

— То есть, по-вашему, я не способна быть хорошей женой? Или матерью? — в её голосе впервые прозвучала не обида, а горькая, почти болезненное любопытство.

— Нет, Констанция, — мягко поправил я, намеренно опуская титул и обращаясь к ней по имени. — Вы созданы не для этого. Вы созданы для того, чтобы быть Музой. Вдохновением. Объектом желания и поклонения. И вы сами, в самой глубине души, это прекрасно осознаёте. Разве я ошибаюсь?

— Князь, вы — змей искуситель. Недаром я всегда инстинктивно страшилась вас. — Её голос звучал тихо, но в нём не было страха; скорее, горькое, окончательное понимание. — Вы влили в мою душу сладчайший яд — яд возможности. И уверена, вы задумали это не сейчас. Моя беда, моя неосмотрительность… для вас это лишь удобный повод. Вы давно, очень давно решили мою судьбу, не так ли? И лишь ждали подходящего часа, чтобы явить мне её в таком виде, что отказ будет подобен отказу от самой жизни.

— Констанция, вы приписываете мне слишком много расчётливого коварства, — мягко ответил я, с лёгкой укоризной качая головой. — Это всегда удобно — найти внешнюю причину своих бед. Уверяю вас, с той памятной ночи я не вспоминал о вашем существовании. Лишь настойчивая просьба вашего отца заставила меня погрузиться в детали этого дела. И должен сказать откровенно: интерес Третьего отделения к вашей персоне более чем серьёзен. Все те мрачные перспективы, что я обрисовал, — суровая реальность.

Я сделал небольшую паузу, давая ей осознать это, прежде чем перейти к главному.

— Мысль сделать вас моим секретным агентом — причём агентом высшего уровня, о чьём существовании не будет знать практически никто — пришла ко мне лишь сейчас, в ходе нашей беседы. И знаете почему? Потому что такой поворот не просто спасает вас. Он переворачивает ситуацию с ног на голову, превращая угрозу в нашу силу.

— Каким образом? — в её голосе прозвучало уже не сопротивление, а сдержанное, живое любопытство.

— Очень просто. Я представлю дело так, что ваш салон с самого начала действовал по моему заданию. Что под вашим чутким руководством мы смогли выявить и обезвредить круг нелояльных элементов. Ваша «провинность» превращается в блестяще исполненную операцию прикрытия. Мы скажем, что всё это время вы проходили… подготовку к более масштабной миссии. — Я внимательно следил за её реакцией. — Как вам такая трансформация из обвиняемой в героиню тихой войны?

Она молчала, поглощённая новой картиной, которая разительно отличалась от всего, что она представляла минуту назад.

— Однако, — продолжал я, и мой голос приобрёл твёрдые нотки, — всё это станет возможным лишь при одном условии. Только после вашего добровольного согласия. Согласия стать моим секретным агентом. — Я сделал выразительную паузу, вновь поймав и удержав её взгляд. — Повторю для ясности: моим личным ресурсом. Не Империи, не Третьего отделения. Только моим. И отвечать вы будете только передо мной. Взамен я даю вам слово: я никогда вас не брошу и буду прикрывать до последней возможности.

Я медленно протянул руку. Ладонь была раскрыта вверх — не как для светского пожатия, а скорее как для клятвы, для печати на незримом договоре.

— Ну что, Констанция? Договор?

Она замерла. Её взгляд метался между моей рукой и моими глазами, выискивая последнюю ложь, последнюю лазейку. Казалось, целая вечность пролетела в этом молчании.

Потом она выдохнула. Это был не вздох облегчения, а сдавленный, глубокий звук, словно она выпускала из себя последние сомнения и прежнюю жизнь. Её пальцы, холодные и лёгкие, коснулись моей ладони, а затем — с внезапной, почти отчаянной решимостью попытались сомкнуться вокруг моей руки. Её рукопожатие было не твёрдым, но безоговорочным.

— Я согласна, — прошептала она, и в этих двух словах прозвучала вся гамма чувств: и покорность судьбе, и вызов, и горькое торжество над собственным страхом.

— Раз уж я стала твоим секретным агентом, — её голос внезапно стал тихим и лишённым всякой светской игры, — то, значит, могу поделиться и своим главным секретом.

Столь резкий, обвальный переход на «ты» насторожил меня. Это был не панибратский жест, а сбрасывание всех масок, движение в самое нутро доверия и боли.

— Ты знаешь, что я родила двойню. Так вот, отец, Пётр… это ты.

В её взгляде не было ни вызова, ни торжества, ни желания мстить. Только глубокая, бездонная печаль и усталость от долгого молчания.

— Это наши с тобой дети. Александр и Александра, — она произнесла имена почти шёпотом и отвернулась к окну, будто не в силах вынести моего взгляда.

— Ты… уверена? — слова вышли хрипло, хотя я уже знал ответ.

— Тогда… ты был единственным. Единственным мужчиной за всё то время, что я была на Кавказе. — Её ответ прозвучал не как упрёк, а как простая, неоспоримая констатация судьбы. Она дёрнула за шнурок колокольчика. Вошедшей служанке приказала: — Попроси Варвару привести детей.

Она сидела, уставшая и опустошённая до самого дна, не глядя на меня. В кабинет вошла не служанка, а статная молодая девушка в строгом платье гувернантки, с безупречной осанкой. На руках она бережно несла одетую в кружева девочку. Следом, в почтительной позе, вошла другая служанка с мальчиком.

Констанция, будто силой воли собрав последние остатки нежности, поднялась, подошла к Варваре и приняла на руки дочь. Две пары детских глаз, тёмных и любопытных, устремились на меня, задержавшись на блеске орденов на моём мундире.

Я замер. И медленно, преодолевая внезапную сухость во рту, всмотрелся в маленькие личики. И… убедился. Сходство, особенно с девочкой, было поразительным. Это был не общий намёк на черты, а явное, почти зеркальное отражение — разрез её глаз, линия бровей, сам взгляд. Моя собственная кровь смотрела на меня с рук женщины, которую только что завербовал.

В комнате повисла тишина, нарушаемая лишь мягким покачиванием Констанцией дочери на руках. Варвара, понимая всю значимость момента, стояла недвижимо, а в её глазах читалась не служебная почтительность, а тревожное, материнское беспокойство.

Я взял на руки сына. Мальчик, доверчиво потянулся ко мне, и его маленькие пальцы тут же устремились к холодному блеску ордена Святого Владимира. Я замер. Внутри всё перевернулось и застыло, но годы железной дисциплины сделали своё — лицо осталось непроницаемой маской. К моему собственному удивлению, на душе не было ни паники, ни страха. Была лишь странная, ледяная ясность. Что сделано — то сделано. Теперь нужно было думать о последствиях, как говориться «поздняк метаться».

— Надеюсь, ты не собираешься брать их с собой? — спросил я, глядя, как дочь в её руках теребит кружевной воротник.

— А ты предлагаешь оставить их у тебя? — в её голосе прозвучала горькая ирония. — Ты просто привезёшь двоих детей в свой дом и представишь их своей жене? «Встречай, дорогая, это наши с княгиней Оболенской двойняшки»?

— Слишком много вопросов, Констанция. Мои отношения с женой — не твоя забота, — отрезал я, и в голосе впервые зазвенела сталь. — Я не позволю, чтобы мои дети росли чёрт знает, где и чёрт знает с кем. Это не обсуждается. Они едут со мной.

— Пётр… — она прошептала, и её лицо вдруг побледнело. — Ты… ты серьёзно? — Она смотрела на меня широко раскрытыми глазами, в которых боролись неверие и ужас перед такой внезапной, безоговорочной решительностью. Констанция поняла, что теряет контроль над ситуацией.

— Пётр, остановись, прошу тебя, — её голос стал мягким. — Не спеши. Своей решимостью ты можешь сломать всё: и свою жизнь, и… мою. Давай обсудим спокойно.

Варвара со служанкой, уловив нарастающее напряжение, безмолвно забрали детей и выскользнули из комнаты, оставив нас наедине с этой внезапно обрушившейся реальностью. Констанция подошла вплотную, так близко, что чувствовалось тепло её тела. Она положила ладони на мою грудь поверх орденов, будто пытаясь усмерить слишком громкий стук моего сердца.

— Я благодарна тебе, Пётр, — прошептала она, глядя снизу вверх. — Ты признал их. Не оттолкнул. Но ты… торопишься. Я ничего не прошу. Поверь, я смогу сама вырастить и обеспечить наших детей. Они ни в чём не будут нуждаться.

— Констанция, ты не понимаешь, — мой голос прозвучал глухо. — Англия, Франция… Они вырастут там. Чужими. А твоя миссия… Она долгая. Дети станут не обузой, нет. Они станут твоей самой уязвимой точкой, мишенью для тех, кто захочет надавить на тебя. А я… если я отец, то моя ответственность — перед ними и перед собственной совестью. Не перед тобой. Перед ними.

— Пётр, — её пальцы слегка сжали ткань мундира. — А Екатерина? Примет ли она их? Сможешь ли ты ей… всё это объяснить?

— Не буду врать. Не знаю. Но то, что дети останутся под моей защитой — это не обсуждается. — Я взял её руки в свои, мягко, но неотвратимо сняв их с груди. — Я обещал тебе защиту и прикрытие. Это обещание распространяется и на них. Всегда.

В её глазах мелькнула тень боли.

— Ты считаешь меня плохой матерью? — этот вопрос прозвучал как выдох, в котором было больше уязвимости, чем упрёка.

— Нет, Констанция, — я покачал головой, и мой голос смягчился. — Ты просто… другая. И твоё предназначение — в ином. Ты создана, чтобы покорять миры, а не качать колыбель. И в этом нет твоей вины.

Я поднял руку и провёл подушечками пальцев по её щеке, едва касаясь, как бы стирая невидимую слезу.

— Не переживай за нас. Всё будет хорошо. А если нет… — я слегка сжал её руки, прежде чем отпустить, — …то я это поправлю. Всё, что потребуется.