Шайтан Иван 10.

Глава 15

Нанеся визит военному губернатору, я направился прямиком в жандармское управление. В приёмной запах казённого спокойствия. Дежурный корнет, дремавший у стола, вздрогнул, увидев меня, и вмиг вытянулся в струнку. Его молодое лицо застыло в почтительном напряжении.

— Здравия желаю, ваше высокопревосходительство! Корнет Дубинин!

Я кивнул:

— Начальник у себя?

— Так точно! — выпалил он.

— Проводите меня к нему.

Он почти бесшумно провёл меня по коридору, остановился у глухой двери, отворил её и снова замер. Кабинет предстал передо мной во всей своей безликой казённости: голые стены, тяжёлый стол, скудный свет из окна. И за этим столом — сухопарый полковник в синем, жандармском мундире. Он поднял на меня взгляд, медленно встал. Его приветствие прозвучало сухо, отстранённо и без малейшей тени подобострастия к моему чину. Достав из внутреннего кармана плотный конверт, я положил его на стол.

— Господин полковник[v1], требуется безотлагательно отправить это письмо в Пятигорск, подполковнику Булавину.

Он медленно перевёл взгляд с меня на конверт, будто оценивая его толщину и вес.

— Осмелюсь напомнить, ваше высокопревосходительство, — голос его был неприятен, — жандармское управление частной почтовой службой не занимается. Даже для особ вашего ранга.

Его взгляд, равнодушный и холодный, встретился с моим. В воздухе повисло краткое, но густое молчание. Я не стал спорить. Вместо этого, не сводя с него глаз, я достал серебряный жетон и беззвучно положил его рядом с конвертом.

Лицо полковника дрогнуло на мгновение. Равнодушие будто смыло внезапным потоком ледяной воды. Он взял колокольчик, резко тряхнул его.

— Дубинин! Вахмистра. Сию минуту!

Вахмистр явился почти бегом. При мне конверт опечатали сургучом, пламя свечи на мгновение осветило напряжённые лица, составили сопроводительную и взяли под расписку.

— Это всё, ваше высокопревосходительство? — спросил полковник уже совсем другим тоном — сдержанным, но глубоко почтительным.

— Благодарю за содействие, полковник.

Я развернулся и вышел, оставив его размышлять над внезапным визитом.

Суть письма Булавину была проста: как можно быстрее доставить вложенное Хайбуле. В той небольшой[v2] записке я был предельно краток: «Мурат жив, здоров. Следует со мной в Петербург. Остальное позже». Не стал испытывать терпение и без того измученных неизвестностью родителей — пусть сначала успокоятся, узнав главное.

Тем временем мои люди озаботились дорогой: прикупили мне тёплую горскую бурку, а себе — практичные короткие полушубки. Мурата я нашел уже более спокойным — известие о посланной вести родителям явно сбросило с него груз. Шок от пребывания в рабстве постепенно отступал, уступая место иному, более горькому и ясному чувству. Полагаю, его отношение к работорговцам теперь ни в чём не уступало моему собственному. Если не превосходило его.

Ровно в назначенный час я переступил порог кабинета военного губернатора.

— Здравствуйте, господа!

— Здравствуйте, ваше сиятельство! Искренне рады вас видеть, Пётр Алексеевич!

Нахимов и Корнилов встретили меня тёплыми, радостными улыбками. Мы расселись по креслам в ожидании, пока денщики накроют стол для чая.

— Итак, господа, — начал Лазарев, когда суета утихла. — Прошу извинить, Пётр Алексеевич, но я должен спросить прямо: ваши сведения действительно достоверны?

— Абсолютно, Михаил Петрович, — кивнул я. — Ещё раз подчеркну: это секретнейшие данные. Англия усиленно сколачивает новую коалицию. Доподлинно известно, что Франция уже дала своё согласие. К ним готовы примкнуть итальянские государства, Австрия и, конечно, Турция — её мнение, впрочем, никто спрашивать не станет, её просто принудят. Единственное, чего мы не знаем, — это сроки. Убедительно прошу вас отнестись к моему предупреждению со всей серьёзностью. И запомните — вбейте себе в голову, простите за резкость — никогда Просвещённая Европа не примет нас в свою «дружную семью». Для них мы навсегда останемся варварами. Вся наша история — сплошная череда попыток расколоть и уничтожить нашу державу. И они не остановятся. Я не против прогресса, не против полезных заимствований. Я против рабского подражания этим «светочам», против щенячьего восторга, когда нас снисходительно похлопывают по плечу, а отвернувшись — с отвращением вытирают руки. И кто они, чтобы судить? Грязные и вонючие англичане, лицемерные французы…

Я откинулся на спинку кресла, внезапно осознав, что мой гневный порыв повис в воздухе, а лица слушателей выражали глубокую задумчивость, смешанную с лёгким шоком.

— Спорить не будем, господа, — сказал я, переводя разговор в практическое русло. — Лишь настоятельно прошу использовать все возможные средства для усиления обороны. Михаил Петрович, ваше отеческое попечение о Черноморском флоте и Севастополе общеизвестно. На вас наша главная надежда — на ваш административный талант и авторитет великого флотоводца. Ну и, разумеется, на Павла Степановича и Владимира Алексеевича.

— Так уж и великого, — усмехнулся Лазарев. — Искусным придворным льстецом вас трудно назвать, глядя на ваши ордена.

— Вывод, Михаил Петрович? Я сказал правду и только правду, — заверил я адмирала с честными глазами. — Я не буду давать вам советы господа. Вы сами кого угодно научите. Единственно прошу вас не откладывать и не ждать приказа сверху. Используйте свой внутренний ресурс. Тем более это ваша прямая обязанность. Я приложу все усилия, чтобы расшевелить верхи и помочь вам.

— Знаете, Пётр Алексеевич, — задумчиво произнёс Лазарев, — когда я услышал ваш «Севастопольский рейд», был, признаюсь, поражён. Так глубоко понять морскую душу… Трудно поверить, что автор — чистокровный сухопутный.

Я лишь сдержанно кивнул, чувствуя, как от таких слов на щеках выступает краска. «Спокойно, — твердил я себе. — Ты не плагиатор, ты… популяризатор. Продвигаешь культурное наследие во времени».

— Ну а та, про дороги, — адмирал грустно улыбнулся, — эта вовсе душу обнажает.

Чуть не сорвалось: «Я ещё и портреты пишу неплохо![», Но воздержался. Попрощался со всеми, сообщив, что завтра трогаемся в Петербург. Посланец султана торопит.

Константинополь. Резиденция английского посла.

Встреча с австрийским посланником прошла успешно. В кабинете, за полночь, сэр Стратфорд составлял обширный доклад в Лондон. Договорились о будущем противодействии и тихом саботаже российских интересов в торговом договоре. Проклятый граф Иванов-Васильев успел серьёзно пошатнуть позиции коалиции при Порте, и Стратфорду пришлось кропотливо восстанавливать своё влияние на султана. Но теперь, с отъездом русского посла и Мехмед Саид-паши, работа должна была пойти легче. На этой оптимистичной ноте, осушив бокал вина, Стратфорд лёг спать.

Дверь в спальню отворилась без звука. В комнату скользнули чёрные тени.

Стратфорд проснулся от давящей тяжести на груди и острой нехватки воздуха. Он дёрнулся — тело не слушалось, зажатое и обездвиженное. Руки незнакомцев держали его в стальных тисках. Рот был наглухо зажат ладонью. Он мог только хрипеть и бешено биться в парализующей хватке.

Затем ему зажали нос.

Инстинкт самосохранения перекрыл всё. Когда мир начал расплываться в багровое пятно, руку с губ убрали. Стратфорд судорожно, с хрипом глотнул воздух — и в этот миг в глотку влили горькую жидкость. Рот снова закрыли.

Тело пронзила судорога. Дыхание остановилось. Сознание поглотили паника, отчаянье и наступающая беспросветная, бесшумная волна тьмы.

Личный помощник лорда Стратфорда уже несколько раз беспокойно заглядывал в кабинет. Было без четверти десять, а его шеф, человек железной дисциплины, всегда являлся к завтраку ровно в девять. Не выдержав, помощник осторожно постучал в дверь спальни. Ответа не последовало. Сдавшись, он бесшумно нажал на ручку и приоткрыл дверь.

— Сэр, уже почти десять. В половине одиннадцатого у вас назначена встреча с… — начал он, но голос замер в горле.

Фигура на кровати лежала слишком неподвижно. Подойдя ближе, помощник увидел искажённое, посиневшее лицо и остекленевший, уставленный в потолок взгляд. Он отшатнулся и, забыв о всякой осторожности, выбежал из спальни.

Через полчаса у кровати стоял начальник охраны посольства, капитан Кэрриген. Он молча и методично осмотрел тело, склонившись над неестественной гримасой на лице покойного.

— Его отравили. И я, кажется, знаю чем, — отчеканил он, выпрямляясь.

— Чем? — тихо спросил первый секретарь, бледнея.

— «Улыбка Кали». Сталкивался с этим в Индии. Обратите внимание на лицевые мускулы — эта специфическая судорога весьма характерна. Яд вызывает паралич и удушье.

— Вы считаете, это… самоубийство? — секретарь кивнул на прикроватную тумбу, где стояли полбутылки вина и пустой бокал.

— Не берусь судить. Вино нужно проверить. Но следов борьбы нет. Всё в идеальном порядке. Даже грязь на ковре — наша собственная. Пока вывод один: либо он выпил это сам, либо ему не дали никакого шанса оказать сопротивление.

Флетчер собирался обедать, когда в его двор ворвался запыхавшийся служащий посольства.

— Сэр! Вас срочно требуют в посольство! — молодой человек был на грани паники.

— Успокойтесь, Эндрю. В чём дело?

Посыльный, озираясь, вплотную придвинулся и прошептал, захлёбываясь:

— Посол… Стратфорд… Его нашли в спальне. Мёртвым. Капитан Кэрриген говорит об отравлении. Первый секретарь приказал доставить вас немедленно.

— А где Стоун?

— Его нет уже два дня. Говорят, уехал по срочным делам.

По дороге в посольство холодное, нехорошее предчувствие начало сжимать сердце подполковника Флетчера.

В спальне посла царила гнетущая тишина. Первый секретарь, бледный, кивнул в сторону кровати:

— Дэниел, вы же служили в Индии. Взгляните.

Флетчер заставил себя подойти и взглянуть на лицо покойного. Всё внутри похолодело. Перед глазами, словно вчерашний день, всплыло то давнее прощание в горах после плена. И его же собственные слова, сказанные тогда Шайтан Ивану: «Возьмите, полковник. Мой подарок. Очень сильный яд, называется „Улыбка Кали“… На случай последнего аргумента».

— Флетчер! Бога ради, что с вами? — первый секретарь тряс его за плечо.

Флетчер отшатнулся, осознав, что на него смотрят.

— Простите… Контузия, — он сглотнул, пытаясь совладать с дрожью в голосе. — Вид… ужасен. Вы правы, это очень похоже на «Улыбку Кали». Сталкивался в Индии.

— Флетчер, вам придётся вернуться на службу. Хотя бы временно. Стоуна нет, а ситуация критическая.

«Стоун уже не вернётся», — промелькнуло в голове Флетчера. Он тяжело опустился на стул, прикрыв глаза.

— Простите… Мне дурно. Контузия. Боюсь, я не в состоянии сейчас ничем помочь. Совсем.

«Благодарю тебя, господь, что надоумил меня известить Шатана запиской».

И тут Флэтчера пронзила мысль, что именно он является виновником гибели Стратфорда и, возможно, Стоуна. Он сообщил, кто отдал приказ напасть на Русское посольство и того, кто исполнял этот приказ. Холодок страха пробежал по спине.

«Ладно, что сделано, то сделано. — Постарался он заглушить панику. — Исправить ничего нельзя».

Прошло три дня после гибели Стратфорда.

— Господин, вас спрашивает какой-то турок.

В комнату вошёл молодой мужчина, не совсем похожий на турка, скорее азиат.

— Шайтан справляется о здоровье её величества, — склонился он в поклоне. Флэтчер молча ждал продолжения.

— Через месяц я буду ждать вас в кофейне уважаемого Арчила. Хозяин ждёт вестей от вас. Писать ничего не нужно. Передадите всё на словах. — Посланник поклонился и вышел из комнаты, оставив задумчивого Флэтчера.

Все его мечты тихо отсидеться рухнули. Сбылось предсказание Шайтана о скором возвращении на службу.