Шайтан Иван 10.

Глава 3

Мы перешли на флагман — «Двенадцать апостолов». Что и говорить, разница была как между слоном и моськой. Стодвадцатипушечный корабль первого ранга впечатлял своими исполинскими размерами и грозной мощью.

Поднялся по спущенному трапу. На палубе меня встречали построенные офицеры и дежурная караульная команда. Вперёд вышел подтянутый, с умными проницательными глазами командир.

— Ваше высокопревосходительство! Офицеры корабля «Двенадцать апостолов» для встречи построены. Командир, капитан первого ранга Владимир Алексеевич Корнилов!

— Здравствуйте, господа офицеры!

— Здравия желаем, ваше высокопревосходительство!

Затем я прошёл вдоль безукоризненного строя. Командир Корнилов чётко представлял каждого: «Лейтенант такой-то… Мичман такой-то…». Я кивал, ловил на себе взгляды — любопытные, испытующие, исполненные глубокого уважения. Так, под размеренный стук сапог о дубовый настил, и состоялось моё знакомство с экипажем легендарного флагмана.

Вечерний ужин Корнилов решил сделать праздничным — в честь победы шлюпа «Борей» над османским фрегатом «Варна». Весть о вчерашнем бое мигом разлетелась по всему отряду. В знак признания заслуг экипажа «Борея» все корабли дали холостой залп, грохот которого еще отдавался в ушах, когда наш отряд — три корабля и яхта — неторопливо продолжил путь к Константинополю. Два фрегата остались в охранении и сопровождении и должны были присоединиться позже.

В кают-компании флагмана царила приподнятая, шумная суета. Когда вестовой пригласил меня, доложив, что господа офицеры ожидают, я застал картину полного единодушия: лица сияли, в воздухе витал запах хорошего табака, кофе и предвкушения торжества.

— Господа офицеры! — скомандовал Нахимов.

Все разом встали, повернувшись ко мне. Внезапно наступила почтительная тишина.

— Добрый вечер, господа, — начал я. — Этот замечательный вечер дает прекрасный повод для исполнения важного поручения, доверенного мне Государем. Павел Степанович!

Нахимов, собранный и прямой, сделал шаг вперед. Я принял положение «смирно» и, развернув диплом с императорской печатью, начал читать четким, торжественным голосом, заглушавшим мерный скрип корабельных наборов:

Именной указ

Его Императорского Величества

Самодержца Всероссийского

№ 142

г. Санкт-Петербург

«3» июня 1845 года

На основании представления Главного морского штаба и в воздаяние отлично-усердной службы и особых трудов по командованию вверенными кораблями и формированием флотских экипажей, —

ПОВЕЛЕВАЮ:

1. Капитану 1-го ранга Павлу Степановичу Нахимову, служащему в 41-м флотском экипаже, за отличие по службе, произведен быть в Контр-адмиралы, с назначением командиром 1-й бригады 1-й флотской дивизии Черноморского флота.

2. Указ сей объявить по Морскому ведомству и внести в послужной список упомянутого адмирала.

На подлинном собственною Его Императорского Величества рукою подписано:

НИКОЛАЙ I».

В кают-компании на миг воцарилась полная тишина, которую тут же взорвал гул восторженных голосов. Я закрыл указ и, сделав шаг к Нахимову, протянул ему диплом.

— Примите поздравления, господин контр-адмирал!

Павел Степанович, обычно такой сдержанный и суровый, на мгновение растерялся. На его смуглом, обветренном лице читались и смущение, и гордость, и детская радость от столь неожиданного известия среди моря. Он взял диплом твердой рукой.

— Служу трону и Отечеству! — прогремел его голос, и в нем звучала сталь.

— Что же, Павел Степанович, надеюсь, вы позаботились об адмиральских эполетах? — спросил я с легкой улыбкой.

— Никак нет, ваше высокопревосходительство, — честно признался он. — Не ожидал получить высочайшую милость в такой обстановке.

— Что ж вы так, дорогой Павел Степанович, — покачал я головой. Я взял у стоящего рядом Паши небольшую коробку, открыл ее и достал пару новеньких, тяжелых контр-адмиральских эполет с черным орлом. — Примите от меня, в подарок. На добрую память об этом дне.

— Благодарю вас, ваше сиятельство… — пробормотал Нахимов, и я видел, как у него на мгновение блеснули глаза. Он взял эполеты, и его пальцы сжимали их так, будто это были самые ценные трофеи.

— А теперь, господа! — обвел я взглядом сияющие лица офицеров. — Полагаю, честь нового контр-адмирала и доблесть экипажа «Борея» требуют достойного празднования! За русский флот!

Грохот дружного «Ура!» сотряс стены кают-компании, возвещая о начале долгого и заслуженного праздника.

Ужин в кают-компании проходил на удивление душевно. Звенели бокалы, звучали привычные здравницы и тосты с пожеланиями. Атмосфера была по-праздничному тёплой, но, как водится среди господ офицеров, вскоре захотелось чего-то большего, чем просто разговоры. Лейтенант Яковлев принёс изящную испанскую гитару и, к всеобщему одобрению, начал исполнять модные парижские романсы. А после, сдавленным, слащавым тенорком, затянул что-то жалостливое на русском — про разбитые сердца и увядшие розы. Даже слов запомнить не удалось.

Видимо, всё, что я думал об этом «творчестве», столь откровенно отобразилось на моём лице, что не осталось незамеченным.

— Ваше сиятельство, что-то не так? — спросил Корнилов, поймав мой взгляд. Его глаза, ещё секунду назад подёрнутые дымкой винного уюта, стали внимательными и острыми.

Терпение лопнуло. Горячий порыв, сдобренный выпитым вином и давней, глухой досадой, вырвался наружу.

— Всё не так, господа офицеры. Всё. Я всегда думал о вас как об особой касте. Завидовал, не скрою. Элита империи, морские волки бороздящие моря и океаны. А вы… — я махнул рукой в сторону смущённо замершего Яковлева, — вы исполняете какие-то девичьи вздохи. Да ещё на французском! Что я должен думать? Что передо мной собрание жеманных кавалеров, случайно облачённых в форму офицеров флота?

Воздух в кают-компании сгустился и похолодел. Лица присутствующих потемнели. В их напряжённой тишине, в сжатых челюстях и вспыхнувших глазах читалось одно: окажись я не в моих чинах, вызов был бы неминуем. Почуяв, что перегнул палку, я сдал обороты, смягчив тон.

— Не обижайтесь, господа. Речь не о личном. Просто накатила унылая горечь — будто разбиваются последние иллюзии отрока. Если уж и петь о грусти, то пусть она будет настоящей. Мужской. С ветром, солью на губах и пенным гребнем за кормой.

В наступившей тишине прозвучал чёткий, обиженный голос:

— Может, вы продемонстрируете нам эту «настоящую» грусть, ваше сиятельство? — Лейтенант Яковлев, бледный от сдержанного гнева, смотрел на меня с немым вызовом, протягивая гитару.

Я медленно поднялся.

— Лейтенант, вы просто не понимаете, с кем связались.

Инструмент оказался в моих руках непривычно лёгким, почти игрушечным. Век не держал в руках инструмент. Прошёлся большим пальцем по струнам, почувствовал их отзывчивую дрожь. Поправил колки на слух, будто вспоминая давно утраченный навык. И выдал короткий, перехватывающий дух перебор — не плаксивый, а плотный, ритмичный, как удар сердца перед боем.

— Для славных офицеров императорского флота, — сказал я тихо, и голос, к моему удивлению, не дрогнул.

Краткий, лаконичный проигрыш врезался в тишину, расчистив для неё место.

«Споёмте, друзья, ведь завтра в поход

Уйдём в предрассветный туман…»

Голос сорвался с места не песней, а разговором. Тяжёлым, честным, лишённым всякой слащавости. Он не пел о несчастной любви — он говорил о долге, о прощании, которое крепче любой клятвы.

«Прощай, любимый город!

Уходим завтра в море.

И ранней порой

Мелькнёт за кормой

Знакомый платок голубой…»

Я не видел их лиц, глядя поверх голов в одну точку, но чувствовал, как меняется воздух. Исчезла натянутость, обида, позёрство. Каждое слово, каждая нота падали не в уши, а прямо в душу, будили что-то сокровенное, что хранилось за формой, чинами и бравадой. Песня стала не исполнением, а исповедью. Общей для всех в этой комнате.

«…На рейде большом легла тишина…»

Последний аккорд прозвучал и растворился в гробовой тишине. Я опустил гитару. В кают-компании стоял такой звонкий, абсолютный покой, что был слышен треск фитиля в лампе да далёкий скрип корабельных снастей.

Первым пришёл в себя Корнилов. Он медленно, будто сквозь сон, произнёс:

— Господа… это не песня. Это… просто чудо.

И тишину разорвало. Взрыв. Кают-компания взревела единым, восторженным криком. Стол загудел, все кричали, не слыша друг друга, пытаясь перекричать собственные эмоции.

— К ПОРЯДКУ, ГОСПОДА! — раскатистый, как выстрел орудия, голос Нахимова врезался в этот гамм.

Все смолкли, будто окаченные ледяной водой. Нахимов, обвёл взглядом притихшее собрание, а затем устремил его на меня. Я сидел спокойно, с едва заметной улыбкой в уголках губ, наблюдая за бурей, которую посеял.

— Признаться, ваше сиятельство, — начал Нахимов, и его обычно громкий голос теперь звучал сдержанно и глубоко, — ничего подобного не слышал. Это… она про нас. Настоящая. Браво. Никак не ожидал.

Он сделал паузу, дав оценке прочно лечь в сознание каждого, и добавил, обращаясь уже ко всем, но глядя по-прежнему на меня:

— А вы, господа, облеките свои восторги в форму, достойную офицеров. Не галдеть и не орать, как гардемарины перед воскресным увольнением.

И вновь воцарилась тишина — но уже иная. Не натянутая, а сосредоточенная, полная невысказанного уважения и того самого, «настоящего» чувства, которое только что родилось в стенах этой душной кают-компании под старыми дубовыми панелями.

— Ваше сиятельство, исполните что-нибудь ещё, такое же, настоящее. — Попросил Яковлев. — Просим, ваше сиятельство. — Раздались голоса.

— Паша, кликни Савву и Эркена.

Мои бойцы не чинясь сели рядом со мной.

— Песня Конь, — объявил я. Далее последовала Эх, дороги, и закончили Катюшей. После я извинился и сославшись на усталость, ушёл к себе в каюту.

Праздник окончательно выдохся, и, обменявшись сдержанными поклонами, офицеры разошлись по каютам. В опустевшей кают-компании пахло табаком, вином и звяканьем посуды убираемой матросами из обслуги.

В скромной, но образцово аккуратной каюте капитана первого ранга Владимира Корнилова светилась всего одна лампа под зелёным абажуром, отбрасывая на стол круглый островок света. За ним, в креслах, сидели Корнилов и Павел Нахимов. В проёме открытого иллюминатора слышалось тёмное дыхание ночного моря.

Нахимов, отхлебнув из стакана холодного чая, с тяжёлым стуком поставил его на подстаканник.

— Что думаешь, Владимир Алексеевич? — спросил он, глядя на собеседника.

Корнилов отвёл взгляд к иллюминатору, в черноту ночи, и на его губах появилась лёгкая, почти игривая улыбка.

— Думаю, что плавание обещает быть весьма… занимательным, ваше превосходительство. Никогда прежде не доводилось общаться с таким посланцем короны. Он словно из другого теста слеплен. Собрать всех возможных Георгиев в его чине это…. А их, как известно, за красивые глаза не дают. Вопрос — чего теперь ждать от его сиятельства впредь? Ох, не прост генерал. Совершенно не вписывается в представление о дипломате. Правда ли, Павел Степанович, та история с фрегатом? Будто бы он самолично водил людей на абордаж?

Нахимов тяжело вздохнул, и его лицо в полумраке стало похоже на высеченное из моренного дуба.

— Самая что ни на есть правда. Я говорил с командиром «Борея». Тот до сих пор под впечатлением, будто видел призрака или духа бури. Говорит, атаковали он не по уставу — стремительно, с яростью и решительностью на которую не каждый способен. И жестокость была… не звериная, нет. Холодная, точная, хорошо просчитанная. Старпом «Борея», который был в самой гуще, уверяет: османы не просто проиграли — они были сломлены морально. А уж что в кубриках болтают… — Нахимов махнул рукой, — Там его и «чёрным капитаном», и «морским дьяволом» кличут. Боятся. Но боятся с таким странным почтением, которое к обычному начальству не испытывают. Его людей — тех, что всегда при нём, — побаиваются даже наши заслуженные боцмана. Говорят, взгляд у них какой-то звериный, пугающий .

Корнилов задумчиво покрутил в пальцах недокуренную папиросу.

— Интересный попутчик нам достался, Павел Степанович. Очень интересный. С одной стороны — блестящий генерал из свиты его величества, с другой — словно вышедший из древней саги кондотьер. Кто же он на самом деле?

— Узнаем, — коротко и твёрдо ответил Нахимов, вставая. — Узнаем в деле. Спокойной ночи, Владимир Алексеевич.

— Спокойной ночи, ваше превосходительство.

Нахимов вышел, оставив Корнилова наедине с его мыслями и шепотом волн за бортом. Командир долго смотрел в ночь, и в глазах его горел не просто интерес, а трезвый, профессиональный расчёт человека, который понимает: на его корабле появилась новая, непредсказуемая и очень мощная сила.