Шайтан Иван 10.

Глава 17

Мне предстояла встреча с императором. Накануне мы с Дмитрием Борисовичем проговорили до позднего вечера. Он выслушал мой подробный рассказ о всех мельчайших подробностях. Я ответил на все его вопросы, даже самые неожиданные, обсудив с ним главные моменты предстоящий встречи с императором. В свою очередь он довел до меня все важные события, произошедшие в Петербурге во время моего отсутствия.

Перед визитом к императору, естественно, я прибыл на встречу со своим непосредственным начальством.

— Здравия желаю, ваше высокопревосходительство!

— Здравствуйте, граф, — ответил с лёгкой улыбкой Бенкендорф. Выглядел он, на удивление, замечательно: исчезла землистость лица, пропали мешки под глазами, а взгляд был бодр и ясен.

— Что, Пётр Алексеевич, заметили перемены? Всё — благодаря вашим рекомендациям. За что ещё раз благодарю. А вы, как всегда, устроили переполох в политическом болоте и пребываете в прекрасном расположении духа. Его величество отложил приём посланника султана, горит нетерпением увидеть вас. Основное мне известно из ваших докладов. Так что же вы хотите мне доложить, чего нельзя доверить бумаге?

— Очень важное, Александр Христофорович. Незадолго до отъезда из Константинополя я получил достоверные сведения. Приказ о нападении на нашу миссию отдан лично английским послом, Стратфордом.

— Граф, это… более чем серьёзно. У вас есть доказательства?

— Документального подтверждения нет, Александр Христофорович. Но информацию передал человек, присутствовавший при отдаче того приказа.

— Он может выступить свидетелем?

— О чём вы говорите?! — я невольно повысил голос. — Он действующий сотрудник. Раскрытие его связи со мной будет для него смертным приговором.

Бенкендорф смотрел на меня с холодным сомнением. Его взгляд выражал недоверие к самому факту, что у меня мог быть агент такого уровня.

— И кто же он? Вы, разумеется, мне не скажете?

Я промолчал. Ответ был красноречивее любых слов.

— Надеюсь, граф, вы не предприняли никаких действий, выходящих за рамки закона? — в его голосе прозвучала тревожная нотка.

— При всём моём желании, сведения поступили в день отъезда. Физически я ничего не успел.

Мне показалось, Бенкендорф незаметно выдохнул.

— Александр Христофорович, его величество даст разрешение на ответную акцию?

— Нет. Разумеется, нет. Это уже за гранью допустимого. — моментально отреагировал Бенкендорф.

— Ваше высокопревосходительство, — я сделал шаг вперёд, — растолкуйте мне, человеку, видимо, тупому и не дальновидному. Почему английский посол может с лёгкой душой отдать такой приказ, а мы должны свято блюсти правила международного права и терзаться угрызениями совести? Посол никогда не признается, что из-за его приказа погибли двенадцать человек. Но и мы не станем признаваться, если с ним что-то случится. Может, вы отдадите мне такой приказ? Я исполню. И никто — никогда — не услышит от меня вашего имени.

— Нет, граф. Я запрещаю вам даже думать об этом.

— Ну что ж… — я развёл руками. — Пусть тогда османы отвечают за то, о чём и не ведают. Вы же прекрасно понимаете: англичане пошли на крайние меры, чтобы убить именно меня. За все их сорванные планы относительно России и за мои связи при дворе султана. Я уверен, гибель Грибоедова в Персии наверняка спровоцирована другой стороной, — вставил зачем-то я. Неотрывно смотрел Бенкендорфу в глаза, не оставляя ему ни мгновения на уклончивую отговорку.

— Мы не можем позволить себе подобного. — Отвел глаза Бенкендорф, не в силах вынести моего требовательного взгляда. — Пётр Алексеевич, не вздумайте вспоминать Грибоедова при императоре. Напоминание об этой трагедии вызывает в нем отрицательные чувства.

Через два часа мы с Бенкендорфом, пройдя бесконечными коридорами и залами Зимнего дворца, проследовали к кабинету императора.

— Здравствуйте господа. Император недавно справлялся о вас, проходите. — Лоренц открыл двери кабинета.

— Здравия желаем ваше императорское величество, — негромко поздоровался Бенкендорф за нас двоих.

Сумеречный свет, едва пробивавшийся сквозь высокие окна, лишь подчёркивал мрак, витавший в просторном кабинете. Слабый свет свечей выхватывал лишь часть большого кабинета. За массивным столом, подобный гранитному утёсу, восседал Император Николай I. Его лицо было неподвижной маской, в которой читалась нескрываемая холодная, всесокрушающая ярость, сдерживаемая лишь титанической силой воли. По правую руку, в тени государя, притаился граф Нессельроде. Его тонкие губы были плотно сжаты, а взгляд, скользнувший по мне, был краток и беспощаден, как удар стилета. За спиной императора стоял цесаревич Александр. Меня не пригласили приблизиться. Я замер у порога, под тяжелым, давящим взором самодержца.

— Граф Иванов-Васильев, — голос государя прозвучал тихо, но от этого каждое слово лишь добавило и обозначило напряжённость ситуации. — Двенадцать душ. Двенадцать русских подданных, оставленных в турецкой земле. Вы являетесь ко мне с докладом о победе? Или с повинной?

— Ваше Императорское Величество, это доклад об исполнении долга ценой крови. Нападение было тщательно спланированной акцией…

— Молчать! — Николай Павлович ударил ладонью по столу, заставив вздрогнуть чернильницу. Он медленно поднялся, и его фигура, заслонив окно, отбросила на меня длинную темную тень. — Я читал ваши рапорты и доклады. Я вижу лишь беспорядок, трусость местных властей и… чудовищную беспечность собственного посланника! Где были вы, граф? Архив посольства уничтожен. Временный поверенный зверски убит? Вы увлеклись игрой в тайны, позабыв о главном — о порядке и дисциплине!

Нессельроде, почуяв момент, сделал лёгкий, почти изящный шаг вперёд.

— Ваше Величество, трагедия, увы, подтверждает мои давние опасения. Граф Иванов, при всём неоспоримом личном мужестве, о котором мы знаем, заменяет выверенную систему дипломатии рискованными предприятиями в тёмных интригами при дворе султана в Константинополе. Он ищет невидимых кукловодов там, где достаточно очевидной некомпетентности османских стражей и… собственных просчётов. Его доклады полны фантомов — «третьих лиц», «неких сил». Это дым, за которым он пытается скрыть провал в простейшем — в обеспечении безопасности вверенного ему поста.

Я почувствовал, как ногти впиваются в ладони. Предательская логика канцлера была отточена, как бритва.

— Эти «фантомы», граф Нессельроде, стреляли настоящими пулями, резали настоящими кинжалами! Они знали расположение комнат, слабые точки! Организация нападения и исполнение. Это работа профессионалов, сумевших организовать и направить толпу!

— И кто же эти профессионалы? — с ледяной вежливостью осведомился Нессельроде. — Назовите хоть одно имя. Предъявите хоть одну бумагу. Или ваше главное доказательство — это опять же лишь домыслы какого-то безымянного «источника», существующего лишь в вашем воображении?

— Его жизнь — доказательство верности его сведений! Раскрыть его — подписать ему смертный приговор!

— Удобно. Очень удобно, — почти прошептал Нессельроде, обращаясь к императору. — Неподтверждённая гипотеза, прикрытая благородным молчанием. Идеальный щит от любой ответственности.

Государь слушал, не двигаясь. Его взгляд был устремлён куда-то в пространство за моей спиной, будто он видел там не кабинет, а тех самых двенадцать убитых, выстроенных в ряд.

— Мне надоели ваши игры в тайны, граф, — произнёс он, и в его голосе впервые прозвучала не ярость, а отвращение. — Настоящая война ведётся не в подворотнях. Она ведётся здесь, за этим столом, нотой, подписью, силой эскадры на рейде. А вы привезли мне сказку. Кровавую, страшную, но — сказку. И за эту сказку заплатили жизнями русских людей.

Он сделал паузу, и тишина стала невыносимой.

— Османы уже прислали извинения и головы якобы виновных преступников. Глупо? Да. Но это — осязаемый жест. А что можете предложить вы, кроме тумана? Вы требуете карать тени. Империя не воюет с тенями. Она требует ответа с тех, кто за них в ответе де-юре. И этот ответ мы получим с Порты золотом и политическими уступками.

Я понял, что проиграл. Совершенно, бесповоротно. Правда не имела значения. Имело значение удобство.

— Так выходит, Ваше Величество, что все мои усилия и кровавые труды моих людей — лишь разменная монета в торге? — сорвалось с губ, прежде чем я смог обуздать себя.

В кабинете повисла мертвенная тишина. Нессельроде замер, широко раскрыв глаза. Император побледнел. Он медленно, невероятно медленно обошёл стол и остановился в двух шагах от меня. С близкого расстояния его лицо казалось высеченным из мрамора.

— Ты… осмелился… — каждый слог был отточен, как игла. — Ты, допустивший резню, стоившую империи чести и жизней её слуг, ещё и обвиняешь в цинизме трон? Ты переступил черту, граф.

Он повернулся к столу, спиной ко мне — жест немыслимого презрения.

— С тебя довольно. Твоя миссия закончена. Позорно закончена. С этого момента ты отстраняешься от всех дел Третьего отделения и Министерства иностранных дел.

Я замер, не веря ушам.

— Ваше Величество…

— Молчать! — он обернулся, и в его глазах полыхал ледяной огонь. — Ты отправишься не в отпуск. Ты отправишься под домашний арест в своё подмосковное имение. Без права переписки. Без права принимать кого-либо, кроме священника и врача. Знаки моей свиты и дипломатический мундир тебе более не к лицу. Ты будешь ждать моего дальнейшего решения. А оно, поверь мне, будет приниматься не спеша. И учти: один неверный шаг, одна попытка выйти за установленные рамки — и место твоего заточения сменится на куда более суровое. Ступай. С глаз моих.

Это был не приговор. Это было низвержение в небытие. Лишение не должности, а самого смысла существования. Я стоял, оглушённый, чувствуя, как почва уходит из-под ног, а ледяной взгляд Нессельроде, полный торжествующего удовлетворения, прожигает меня насквозь.

— Слушаюсь, ваше величество. Благодарю вас за милость, проявленную ко мне после столь грандиозного провала. Провала, который не допустил отстранения России от преференций мирного договора и укрепления позиций Российской империи при дворе блистательной Порты настолько, что наши дипломатические партнёры решились на крайние меры. Честь имею!

Я поклонился в спину императора. И вышел из кабинета, оставляя за собой не только карьеру, но, казалось, и часть собственной души. Дверь закрылась с мягким почти неслышимым стуком, похоронившим всё, чему я служил.

— У вас не найдётся чистого листа? — спросил я у Лоренца. И получив требуемое, написал рапорт с просьбой об отставке. «Не возражаю, без пенсиона!» — закончил я писать.

— Не сочтите за труд, передайте на подпись его величества.

И с лёгкой душой и облегчением поехал домой.

Я не видел как император отреагировал на мою последнюю реплику, потому как уже я был к нему спиной, выходя из кабинета.

— Каков наглец! — возмутился Николай Павлович.

Бенкендорф замер с побелевшим лицом, боясь пошевелиться. Он никак не ожидал столь грозной реакции государя и столь разгромного финала для графа Иванова. Ушлый и матёрый Нессельроде переиграл его по всем статьям. Мысли спутались и он, оцепенев, наблюдал за Нессельроде, даже не пытавшегося скрыть ядовитую улыбку и торжество в глазах. И в этот миг Бенкендорф с удивлением заметил неподвижную, почти бесстрастную фигуру цесаревича Александра, стоявшего у высокого тёмного окна и смотревшего в зимние сумерки. Только что на его глазах произошло падение и полный крах карьеры его любимца, почти что друга, а он оставался невозмутим. Ледяная волна прокатилась по спине Бенкендорфа.

«Вот она, милость власть имущих», — с горькой ясностью подумал он, чувствуя, как рушится не только судьба одного человека, но и тонкое равновесие сил, которое он так старательно выстраивал.