Шайтан Иван 10.

Глава 6

На следующий день я прибыл в обширную усадьбу Мехмета Саид-паши — скорее, в небольшой дворец. Хозяин принял меня подчёркнуто почтительно.

— Прошу вас, граф, располагайтесь, чувствуйте себя как дома, — радушно предложил Саид-паша.

Мы уселись в уютной, увитой виноградом беседке за низким столом, уставленным восточными сладостями, и потягивали отменно приготовленный турецкий кофе.

— Скажите мне, граф, откровенно — насколько это возможно, — начал паша, пристально глядя на меня. — Вы искренне хотите помочь нам, или же просто отбываете повинность, будучи временным послом?

— Опасаетесь, уважаемый Мехмет-паша, что я причиню вам вред и создам большие проблемы?

— Отвечу честно — да. Мы с вами враждуем давно, и Османская империя пережила несколько войн, окончившихся нашими поражениями. В отличие от англичан, французов или прочих европейцев, я никогда не относился к России легкомысленно. Россия — великая и сильная держава, но у нас с вами слишком много противоречий, которые вряд ли позволят стать добрыми соседями. И вот теперь вы приходите к нам на помощь. Не могу понять: какой смысл помогать своему историческому противнику?

Я немного помедлил, тщательно обдумывая ответ.

— Что ж, откровенность за откровенность. Лично я никогда бы не приехал сюда по своей воле. Однако император призвал меня и повелел оказать вам содействие. Мотивы его просты: наш государь не приемлет никаких мятежников и сепаратистов, а ваш Мухаммед Али — сепаратист в чистом виде. Вот поэтому я здесь. Если же вы сомневаетесь в моей честности или преданности делу, я готов без сожалений отстраниться от командования корпусом. Более того — буду вам благодарен. Если возможно, донесите эту мысль до султана.

Я сделал паузу, глядя прямо в глаза собеседнику, и продолжил тише, но отчётливо:

— Самое же печальное, уважаемый Мехмет Саид-паша, вот что: даже если бы вы искренне захотели найти путь к мирному решению наших давних противоречий — вам никто этого не позволит. Не позволит решать столь судьбоносные вопросы самостоятельно.

Я отпил глоток остывшего кофе, давая время собеседнику осмыслить мои слова.

— Вы выбрали себе в покровители державы, которые вложили в ваше выживание слишком много — капиталов, влияния, обязательств. Теперь они не позволят вам вести полностью самостоятельную политику. Вы опутаны прочными финансовыми нитями, которые не обрезать, не разорвав всего полотна. Вам не позволят развалиться — потому вся эта коалиция и собралась здесь. Франция и Испания открыто поддерживают мятежника, а вы… вы даже не можете возразить в полный голос. И я прекрасно понимаю почему. У вас нет сил открыто противиться такой политике, ибо в одиночку вы не сможете противостоять коллективной воле Запада.

Я отодвинул фарфоровую чашечку.

— Они никогда не примут вас за равного. Так же, как не принимают и нас. Вы просили откровенности — вы ее получили. Я говорю это, потому что вижу в вас одного из влиятельнейших и, что куда важнее, трезвомыслящих людей в империи. Вы понимаете правила этой игры. Жаль, что правила эти пишут не для нас. Суть моих слов проста: вам помогают для одной цели — стравить с Россией. Им не важно, что станет с вами. Их цель — обескровить мою страну, а при удачном стечении обстоятельств — раздробить ее, чтобы собрать по кускам, как колониальные владения. Питать иллюзии на их счет — пустая трата времени.

Мехмет Саид-паша нахмурился, его взгляд утонул в темной гуще кофе в чашке. Что творилось у него в душе, было нетрудно угадать: тяжелое, горькое осознание мой правоты. Возможно, он не соглашался со всеми моими доводами, но во многом возразить мне было нечем.

Молчание затянулось, прерываемое лишь отдаленными звуками дворцовой жизни. Наконец, он поднял глаза, и в них читалась холодная, обдуманная решимость.

— Через два дня мы выступаем в Сирию. Надеюсь, вы не обременены большим багажом? — Его голос прозвучал твердо и просто как приказ. — Я верю вам, граф.

***

— Это чего, братцы, мы теперича за турку воевать будем? — окликнул товарищей озадаченный Олесь. — Не пойму я, чего командир задумал.

Бойцы готовились к завтрашнему выходу.

— Слышь, ты, чурка с ушами, — огрызнулся Савва, не отрываясь от своего ранца. — Думалка твоя ещё не выросла. Ежели командир сказал, что за турку надо воевать, так тому и быть. Ты, Олесь, чутка дальше своего носа глянь.

— Ну, глянул. И чего?

— А то, мы с этой туркой против кого воевать собираемся?

— Другого турку… — Лицо Олеся наконец прояснилось.

— Теперь допёр, балбес? — Усмехнулся Савва.

— Чего сразу балбес?! Спросить уже нельзя?

— Ладно, хорош трепаться. Давай, проверь всё ещё раз.

Два батальона прусских гренадер выступили на день раньше. Генерал Роттен решил ехать с нами. Так и двигались мы втроём: Мехмет-Саид-паша, Роттен и я. Объяснялись на французском. По дороге Мехмет-паша ознакомил меня с истинным состоянием корпуса. После поражения под Ниязбегином из тридцати пяти тысяч, по его словам, в реальности осталось десять полков регулярных низамов. Точное число орудий было неизвестно, конница из наёмных формирований не превышала пяти тысяч. Могла остаться и иррегулярная пехота. А противник, Ибрагим-паша, располагал силами не менее двадцати восьми тысяч.

Именно с этими силами мне предстояло сойтись в противостоянии с Ибрагим-пашой — полководцем, уже успевшим доказать свою состоятельность и снискать грозную славу.

Мы прибыли в стан Сирийского паши. Лагерь больше походил на скопище беженцев, нежели на войско. К потрёпанному корпусу хозяина этих земель присоединились остатки сил паши Леванта, изрядно поредевшие и деморализованные. Вся их мощь заключалась в пяти полках редифов, едва насчитывавших три тысячи штыков, и не более двух полков сипахов.

Однако по прибытии картина открылась ещё более мрачная, чем та, что доложили султану. Царила полная неразбериха: командование было разрозненным, дисциплина — начисто отсутствовала, а система снабжения пребывала в коллапсе. Ко всему этому добавлялась всеобщая подавленность, гнетущая тяжесть после двух сокрушительных поражений. Вся эта масса пребывала в растерянности.

Беглый осмотр лагеря открыл картину удручающего хаоса. Пора было наводить порядок. Мой первый приказ был краток: немедленно явиться на совет всем командирам, начиная с полковников и командиров отдельных отрядов.

Перед шатром собралось больше сотни человек — пёстрая, разномастная толпа. Форму регулярных войск можно было разглядеть едва ли на четверти из них. Остальные были облачены во что попало: от поношенных мундиров до племенных одеяний. Мехмет Саид-паша зачитал высочайший приказ о моём назначении командиром корпуса, добавив, что лично проследит за исполнением всех моих распоряжений.

Я вышел вперёд, пропуская церемонии. Анвар-Семён переводил за мной фразу за фразой, врезая слова, как гвозди.

— К утру привести людей и лагерь в божеский вид. Подошёл обоз с продовольствием и боезапасом. Начальнику снабжения — немедленно организовать выдачу.

Из толпы нерешительно вышел щекастый сановник в тюрбане и расшитом халате. Не дав ему раскрыть рот, я отрезал:

— Если узнаю о проволочках или махинациях, виновные — все, до последнего писаря — отправятся рядовыми в штрафную роту. Смывать позор кровью. Это касается каждого. Завтра с рассветом — личная проверка.

Собрание распустил, приказав остаться начальнику штаба и начальнику разведки. В наступившей тишине мои слова повисли, не найдя адресата. Ни того, ни другого в корпусе не оказалось.

Я усмехнулся, глядя на Мехмета Саид-пашу. Того, казалось, скрутило от такого позора. Он в свою очередь уставился на покрасневшего, как рак, прежнего командира корпуса.

— Прекрасно, — холодно проговорил я. — Пусть явится старший из кавалерийских командиров.

Из строя вышел молодой полковник в аккуратной форме и алой феске.

— Полковник Юнус-бек, командир второго кавалерийского. К вашим услугам, господин генерал.

— Полковник, с этого момента вы — начальник всей кавалерии корпуса. Немедленно вышлите конные разъезды. Мне нужно точное расположение противника. И приведите ваших подчинённых в состояние, пригодное для боя.

— Слушаюсь, господин генерал!

Люди Саид паши уже разбегались по лагерю, словно пчёлы из потревоженного улья, передавая мои приказы.

— Теперь начальник артиллерии, — потребовал я.

На зов откликнулся сухопарый полковник с умными, усталыми глазами.

— Полковник Самир Али аль-Бази, — представился он на чистом французском.

— Сколько орудий в строю?

— Восемнадцать, господин генерал. Две батареи — стальные, остальные — медные, разных систем и калибров. Боезапас есть.

— Генерал Роттен? — обернулся я к своему спутнику.

— Шесть полевых орудий, — отчеканил он.

— Итого двадцать четыре, — подвёл я черту. Мало, но точка отсчёта была теперь ясна.

Прохладный утренний ветерок бил в лицо, когда я, в сопровождении Ротта и Мехмет Саид-паши покинули лагерь. Земля, ещё не раскалённая солнцем, была твёрдой под копытами. Взобравшись на небольшую возвышенность, мы замерли, вглядываясь в дымчато-лиловую даль. Минут тридцать — ни слова. Только скрип сёдел да шелест бумаги, на которой я чертил карандашом. Полковник Юнус-бек прервал тишину докладом: разведка выслана, заставы выставлены.

Мысль о том, чтобы вести наш разношёрстный, рыхлый табор прямо навстречу вышколенным войскам Ибрагим-паши, была безумием. Самоубийством. Нужна была позиция. И мы нашли её, отъехав версты на три.

Ключом к ней была вода. Впереди — только выжженная степь. Здесь же — речушка, дающая жизнь лагерю, и арабское селение Калис. Сама местность будто создана для обороны: узкая, в полтора километра, равнина, прикрытая с флангов — холмом справа и сетью неглубоких, но коварных расщелин слева. Кавалерия здесь не разгуляется. Идеально. Будем держаться, изматывать, а там посмотрим. Карандаш заскрипел увереннее — на странице тетради рождался план.

— Альберт, обдумал уже? — спросил я, не поднимая головы от схемы.

— В общих чертах, генерал, — его голос донёсся из-за окуляра подзорной трубы.

— Прекрасно. Теперь посмотрим, с кем нам это предстоит выполнить задуманное.

Лагерь встретил нас не вчерашним хаосом, а настороженным, деловым гулом. В регулярных частях чувствовалась рука командиров. Прусские гренадеры, недавно подошедшие, выделялись нестройным биваком. Их лагерь был чуть аккуратнее османского, но до лагеря моих пластунов, как до луны. Моя кривая улыбка не укрылась от Роттена. Он тут же рванул к гренадерам, и вскоре оттуда понеслись отборные, хлёсткие тирады на немецком. Перемен в устройстве бивака османов я не заметил, зато лица солдат перестали хмуриться, с питанием вопрос был решён.

Вечерние тени уже легли на палатки, когда вернулись разведчики. Новости были ожидаемы: Ибрагим-паша в сутках пути. Теперь всё зависело от десантной операции. Вчера адмирал Нейпир должен штурмовать Бейрут. Если порт падёт, Ибрагиму придётся спасать тылы. Это даст нам глоток воздуха, время дождаться резервов, перехватить инициативу. И тогда уже Каир, быть может, предпочтёт переговоры войне. Поздним вечером собрал командиров.

— Господа, завтра на рассвете выступаем на позиции. Слушаю ваши соображения насчет предстоящего боя.

Первым, после недолгой паузы, поднялся генерал Роттен. Вторым — командир одного из линейных полков. Их речи сводились к общим словам и обтекаемым формулировкам: «нужно учитывать местность», «следует обеспечить фланги», «важно поддержать дух войск». Ничего конкретного. Ни смелой идеи, ни чёткого предложения.

В тягостной тишине, повисшей после этих выступлений, было ясно одно: все собравшиеся прекрасно понимали, что перевес в численности и выучке — на стороне противника. И потому брать на себя ответственность за рискованный план никто не желал.

Ещё раз мысленно взвесив всё, я откашлялся, привлекая внимание, и твёрдо начал излагать свой замысел.

— Господа, слушайте план.

Мы построимся в две оборонительные линии.

Первая линия: три полка регулярной пехоты и два батальона прусских гренадер с их артиллерией — они займут правый фланг, на возвышенности. На левом фланге первой линии — все пехотные силы паши Леванта, три тысячи редифов. Им придаю одну батарею медных орудий.

Вторая линия — в полуверсте позади. Все оставшиеся пехотные части и резервная артиллерия.

Правым флангом командует генерал Роттен, левым — Мирза-эфенди. Я буду во второй линии.

— Но, уважаемый ферик, — раздался чей-то голос, — как артиллерия второй линии будет вести огонь? Впереди же первая линия!

— Правильный вопрос. А теперь слушайте все очень внимательно, — я обвёл взглядом собравшихся. — Правый фланг — на высоте. Левый — ниже. Расчёт таков: когда пойдёт основная атака, левый фланг первой линии не выдержит. Его сомнут. Противник прорвётся в промежуток между нашими линиями. Вся его ударная масса хлынет в эту брешь.

И вот тут — решающий момент.

-- Генерал Роттен, — я посмотрел на него. — Вы должны будете немедленно завернуть ваш левый фланг первой линии, не дав врагу ударить вам в тыл. Это жизненно важно. Перебросьте туда часть орудий и открывайте фланкирующий огонь — параллельно нашей второй линии!

Вторая линия в это время выдвинет вперёд свой правый фланг, создав небольшой «козырёк». С этой позиции ваша артиллерия сможет бить по прорвавшемуся противнику почти в упор. Главное — не поднимать высоко прицел. Контролируйте каждый выстрел.

Кавалерия — на крайнем правом фланге, в укрытии. Ждёт только моего сигнала. Ваша задача — обрушиться всеми силами в нужную секунду. Атака — исключительно по сигналу.

Все подошли к карте, и я подробно, буквально на пальцах, разъяснил место каждой части, каждому командиру — его роль в этом замысле. Ответил на все вопросы. И в конце, глядя в глаза каждому, заставил повторить свою задачу — я должен был быть уверен, что все поняли меня дословно.

После совещания я остался один со своими мыслями и картой. План был подобен хрупкому механизму: стоит одному винтику отказать — и всё рассыплется. Но иного выхода не было. Завтра мы либо устроим Ибрагим-паше кровавую баню в этой ловушке, либо нас сотрут с лица этой выжженной земли.

— Неспокойно на душе, ваше сиятельство? — тихо спросил Роттен подойдя ко мне.

Я оторвался от карты, на которой так и стоял перед мысленным взором призрак надвигающейся катастрофы.

— Не без этого, Альберт, — я не позволил себе ещё один тяжёлый вздох. Присутствующим нужно было видеть уверенность, а не сомнения.

— План… он гениален в своей дерзости, — Роттен выбирал слова осторожно. — Но исполнение… Простите, с такими войсками?

«Вот именно. С этими войсками», — пронеслось у меня в голове. Вместо этого я сказал твёрдо:

— Самое главное — ваша часть. Держитесь и выполните манёвр точно. Если ваш фланг рухнет, игра окончена.

Глаза Роттена вспыхнули холодным стальным огнём.

— Можете не сомневаться, генерал!

Его уверенность разбилась о мрачную тень, приблизившуюся к столу. Мирза эфенди стоял, будто грозовая туча. В его взгляде читалось не просто сомнение — жгучая обида и гнев.

— Ферик, — его голос был низким и густым.– Вы отдаёте моих людей на заклание? Это жертва?

Я медленно поднял на него взгляд.

— Мирза-эфенди, — произнёс я без тени раздражения. — А если подумать?

Семён перевёл, и сам застыл, затаив дыхание. Мирза смотрел на меня с немым вопросом, почти с болью. Потом его взгляд, будто против воли, скользнул к нарисованному на пергаменте плану. Он впился в схему левого фланга, в этот роковой клин.

— Ты будешь биться до последней разумной возможности, — моя указка легонько ткнула в бумагу. — А потом отведёшь всех, кто сможет держать оружие, сюда. — Указка из прутика описала короткую дугу и замерла позади позиций прусских гренадер. — Встанешь здесь. Плечом к плечу с Роттеном. И будешь стоять насмерть. Не как жертва, а как железная дверь, которая преградит врагу дорогу в тыл.

Произошло поразительное. Будто кто-то зажёг светильник внутри него. Хмурые брови Мирзы поползли вверх, тяжёлый взгляд прояснился, освободившись от груза непонимания. Он увидел не смертельную ловушку, а шанс на спасение и новую, почётную роль.

— Исполню, ферик, — сказал он уже твёрдо, и в его голосе впервые зазвучала не покорность, а решимость.