Шайтан Иван 10.

Глава 12

Пластуновка. База пластунской бригады.

Князь Андрей проснулся с ощущением глубокого, спокойного счастья. Два месяца семейной жизни перевернули его мир. Теперь он по-настоящему понимал ценность каждого дня, когда любимая женщина — Марго — была рядом, а их сын звонко смеялся, запрыгивал ему на грудь.

В конце июля Марэ с сыном и своим братом Мишей прибыли в Пластуновку в обществе Лэйлы и Мурата. Егор Лукич сдержал слово: на отведенном участке выросла просторная, основательная усадьба. Шестикомнатный дом с большой залой, хозяйственные постройки, конюшня — всё было обнесено высоким глинобитным забором. Строили на совесть и с прицелом на будущее.

Михаил, начальник штаба бригады, до сих пор не мог скрыть счастливой улыбки, глядя на жену. Мурат остался у родителей. После последней успешной операции и официального образования бригады почти все отличившиеся получили награды и повышения. Сам Михаил Лермонтов стал есаулом и начальником штаба. Трофим возглавил первый батальон. Граф Константин Муравин, произведенный в хорунжие, принял под командование вторую сотню. Андрей Сомов, его друг и сотник первой сотни, как и Муравин, был удостоен ордена Святой Анны 4-й степени. Есаул Веселов командовал вторым батальоном.

Четыре новые сотни, усиленно тренировались. По предложению Михаила разбавлены опытными инструкторами из старых подразделений. Ветераны, урядники, терпеливо вбивали в новобранцев суровую науку пластунской службы. Перевооружение и снабжение, благодаря неутомимой работе зампотыла, сотника Фомина, близились к завершению. Его труд был отмечен орденом Святого Станислава 3-й степени. Анисим, уже в чине вахмистра, получил большую золотую медаль «За заслуги».

Назначение графа Муравина сотником поначалу вызывало у Андрея сомнения, но Михаил сумел его убедить. Разжалованный когда-то в солдаты, потерянный юноша исчез. Его место занял молчаливый, закаленный воин. Упорные тренировки закалили не только тело, но и дух. С него слетел весь налет беспечной жизни столичного «мажора». В бою он был хладнокровен и решителен, а особенности службы на границе выковали в нем жесткую, железную уверенность. Примерно та же метаморфоза произошла и с Андреем Сомовым, из-за чего дружба двух молодых офицеров лишь окрепла.

Отдельной радостью для Муравина стало письмо командира из Петербурга. Его Величество, учитывая безупречную службу и ратные подвиги, соизволил простить Константина и дозволил ему вернуться в столицу. Разумеется, тут не обошлось без усиленного ходатайства князя Юсупова, отца, но это ничуть не умаляло личных заслуг самого Константина. Он и в мыслях не держал, чтобы уйти со службы и вернуться в Петербург. Его место здесь, на Кавказе. Бригада стала его семьёй, его домом. Остался только не решённый вопрос — Марьяна. Как ни старался Константин, он не смог выбросить её из головы. За всё это время он видел её два раза и то со стороны. Она была постоянно в его мыслях, пожалуй не в голове, а в сердце.

Он возвращался из Романовки к себе на базу когда столкнулся с ней на окраине станицы.

— Здравствуй Марьяна, — остановил коня Константин. — И вам поздорову ваше благородие. — С усмешкой поздоровалась Марьяна, глядя прямо в глаза Косте. — По делам, али как?

Неожиданно для самого себя Костя свесился с коня, схватил Марьяну и, усадив перед собой, ударил в бока жеребца. Тот всхрапнул от неожиданного прибавления веса. Марьяна ойкнула схватив Костю за шею прижалась к нему. Старый казак видевший всё произошедшее только крякнул и сказал, поправив усы. «Лихой казак, благородие. Бог в помощь».

Костя скакал не разбирая дороги. Прижимал к себе Марьяну чувствуя её часто стучащее сердце. Она молчала и только сильнее прижималась к нему. Доехав до копны скошенного сена, он спрыгнул с коня и подхватил на руки Марьяну. Заглянув в глаза любимой, он увидел её робкий зов и девичий страх.

— Я люблю тебя, Марьяна …. — Прошептал Костя и нежно поцеловал любимую….

Краткие сумерки сменились быстрой темнотой.

— Знаешь, любый мой, я уж перестала надеяться, что ты решишься на что-либо.

Мама сказала глядя на мою маяту: –Не ровня ты ему, так, ублажит свою похоть и бросит.

— А я подумала, ну и пусть, хоть краткое счастье, но моё. А ты измучил меня всю… — В голосе Марьяны послышалось осуждение.

— Не суди меня, Марьяна. Не хотел с тобой по-плохому. Думал так баловство, пройдёт. Нет, не прошло, а только так сердце давило когда видел тебя, что не было сил терпеть. Сословные препятствия, плевать. Я люблю тебя, прямо сейчас поедем и я попрошу благословения у твоей матери.

— Вот прям сейчас? А как же твои родичи? Не будут нос воротить от такой жены? — лукаво сказала Марьяна.

— Какие родственники, Марьяна? Официально я сирота. Мой настоящий родитель признал меня с сестрой, но я сам решаю, как мне жить. И полно об этом. Едем к тебе. Мать, наверное, волнуется.

— И вправду, — заволновалась Марьяна. Костя довёз Марьяну до ворот дома.

— Завтра приедешь, чего на ночь глядя маму пугать сватовством. — Пыталась Марьяна отговорить жениха.

— Нет уж, раз решил, надо делать сразу, а не тянуть. Вдруг завтра передумаю. — Неудачно пошутил Костя.

— Как передумаешь? — растерялась Марьяна.

— Шучу я, пошли в дом. — Постарался сгладить свою неудачную шутку Костя. — Как маму зовут по отчеству?

— Галина Андроновна.

Костя решительно вошёл в сенцы, а затем и в горницу. — Добрый вечер, хозяева!

Мать Марьяны, Галина Андроновна, замерла в нерешительности у стола. Сёстры, стоявшие у печи, мгновенно всё поняли и притихли, перешёптываясь и пряча улыбки.

— Мама, это… к вам, — смущённо произнесла Марьяна, не отпуская руку Кости. — Галина Андроновна, — начал он твёрдо и ясно. — Я люблю вашу дочь. Прошу её руки и вашего благословения. Родни у меня здесь нет, так что свадьбу сыграем по-простому, но весело. Все расходы — на мне. Хочу, чтобы Марьяна была самой красивой невестой.

Галина Андроновна молчала, прикрыв ладонью дрогнувшие губы. Глаза её блестели. — Мама, что ж вы молчите? — прошептала Марьяна. — А что я скажу-то, доченька… — голос женщины сорвался. — Совет да любовь вам… И она заплакала. Марьяна тут же кинулась к ней, обвила шею руками, и слёзы покатились уже по двум лицам.

Постояв мгновение в смущении и радости, Костя отступил к порогу. — Ладно, я пойду. Завтра непременно буду, всё обсудим. И, кивнув на прощание, вышел в тёплую, полную звёзд ночь.

— И где вы шлялись, граф, позвольте полюбопытствовать? — спросил Андрей, когда Костя молча ввалился в домик, в котором они проживали.

— Случилось чего? — спросил встревоженный Андрей.

— Женюсь я, Андрей. Сейчас только просил руки Марьяны и получил благословение матери.

— Вона как. Ну ты и дал, Костя. Прими моё уважение и поздравления. Силён, ваше благородие. — сказал Андрей, улыбаясь во весь рот.

— Андрей, помоги мне завтра. А то я, признаться, даже не знаю, что делать.

— Так ты за то не переживай, Костя. Помогу, конечно. Сделаем всё в лучшем виде. Надо командиру доложить и отпуск тебе сообразить на десять дней. Да и про жильё подумать. Не будешь же ты приживальцем у тёщи. — Андрей быстро погрузился в предсвадебную суету. Костя сидел с закрытыми глазами и улыбкой на лице.

Весть о женитьбе сотника второй сотни, графа Константина Муравина на простой казачке Марьяне Стрелковой, облетела Пластуновку и Романовку.

— А, жених пожаловал, — рассмеялся Михаил, увидев смущённого Костю. — Да ты не смущайся, Константин, женитьба — дело хорошее. Командир, может, у нас свадьбу справим? Места в усадьбе много.

Князь Долгорукий стал настоящим командиром бригады, и все признали за ним право называться командиром.

— Как ты, Костя, не против?

— Да мне всё равно, где свадьбу играть, лишь бы поскорее? — серьёзно ответил Костя.

Все присутствующие в штабе грохнули дружным смехом.

С бьющимся сердцем Лейла приближалась к родительскому дому. Полтора года в Петербурге промчались как одно мгновение. В первые месяцы замужества она тосковала по семье невыносимо, но потом новая жизнь поглотила её с головой. Учёба всему, что полагается знать приличной девушке, бесчисленные обязанности. Бабушка Миши, женщина строгих правил, полюбила Лейлу всей душой, но спуску не давала. Русский язык, грамота, танцы, обучение этикету, тонкости ведения большого хозяйства в доме генерала графа Иванова-Васильева — всему этому её учили с пристрастием. Старая графиня безмерно уважала графа, спасшего её внука от петербургской праздности и превратившего его в настоящего воина, мужа, достойного уважения. А теперь, когда Михаил получил чин есаула и стал начальником штаба бригады, её гордость не знала границ. В редкие минуты откровенности она вздыхала: — Теперь могу спокойно умереть, не тревожась за Мишеньку. Осталось только правнука дождаться.

Отец с матерью от счастья не знали, куда посадить дорогих гостей. Даже Хайбула, хан Аварский, обычно сдержанный и суровый, как и подобает правителю, глядя на возмужавшего сына, не мог сдержать улыбки. Важный и степенный всю дорогу Мурат, переступив порог, забыл о всей своей важности — он кинулся к матери, обнял её и, стыдясь собственных слёз, уткнулся в её плечо.

— Не стыдись, сын мой, — ласково сказал Хайбула. — Любовь к матери — главная любовь в жизни мужчины. Иди ко мне, дай обнять тебя.

За праздничным столом говорили наперебой, смеялись, вспоминали. Поздним вечером Михаил уехал на базу второго батальона к есаулу Веселову, пообещав вернуться через пару дней. Лейла осталась с матерью, рассказывая ей о своей петербургской жизни. Она встала, когда в комнату вошёл отец.

— Отец, у меня к тебе поручение от графа.

Она подошла к дорожным сумкам и попыталась вытащить тяжёлый кожаный мешок. Хайбула сразу же помог ей.

— Что это, Лейла?

— Это золото. Тысяча червонцев. Граф велел передать их тебе и напомнить, чтобы триста из них ты отдал Гасану — за отлично выполненное поручение. Его сиятельство благодарит тебя и его.

Хайбула взвесил мешок на ладони, и в его глазах мелькнуло облегчение.

— Спасибо, дочка. Эти деньги нам сейчас очень нужны.

Позже, ложась спать в комнате на женской половине, Лейла вдруг с болезненной ясностью осознала, каким маленьким и убогим показался ей теперь родительский дом, какую глухую бедность она когда-то не замечала.

Мурат, захлёбываясь словами и жестами, рассказывал отцу о кадетской жизни.

— Ты хорошо учишься, сын? — спросил Хайбула.

— Ещё как, отец! — глаза Мурата загорелись. — Ты же наказал не позорить наш род. Да и императора позорить нельзя — я ведь на его коште учусь, его воспитанник! Спасибо тебе за подарок, все в роте мне завидуют! Ни у кого нет такой шашки и кинжала. Только воспитатель не велел держать их в корпусе. Они у Лейлы, в их доме. Он такой огромный, отец, как десять наших вместе взятых! А ещё я подружился с Мишэ — он сын князя Баташева, а его сестра замужем за князем Долгоруким. Мы с ним как братья, он на два года старше. После корпуса я пойду в военное училище, обязательно!

Хайбула слушал, и на его суровом лице таяла улыбка. В душе он тихо благодарил и Всевышнего, и «Шайтана Ивана» — этого верного друга, что так неожиданно возник на его пути.

На следующий день Мурат в сопровождении Анвара отправился на прогулку, оседлав отцовского кабардинца. К обеду они не вернулись. К вечеру тревога Мелис достигла предела, и Хайбула с двумя десятками джигитов поскакал на поиски сына.

Спустилась ночь, но Хайбула не сдавался, упрямо прочесывая окрестности при свете факелов. На рассвете они нашли только мертвое тело Анвара. Больше — ничего.

Хайбула почернел от горя. Он не мог поднять глаз на Мелис. Та молчала весь день, а к вечеру тихо сказала Лейле, и голос её звучал отрешенно и страшно:

— Мой Мурат жив. Я чувствую.

Она была похожа на помешанную, безостановочно шепча одни и те же слова, заклиная судьбу:

— Он жив, мой Мурат. Жив…

Хайбула продолжал поиски еще несколько дней, но все было тщетно. Даже Гасан, ускакавший неизвестно куда и вернувшийся через неделю, ничего не добился. Он общался со всеми, кто мог быть в курсе, но везде получал один ответ: никто ничего не знает и не причастен.

Михаил, узнав о горе в семье тестя, подключил все свои связи. Пластуны взяли след, но потеряли его в каменной тесноте горного ущелья. Хайбула с отрядом перерыл два ближайших селения — безрезультатно. Смотреть на него было невыносимо: от гордого мужчины осталась тень, сожженная изнутри отчаянием.

Лейла не отходила от матери. И сквозь комок страха в горле пробивалась абсурдная, детская мысль, не дававшая покоя: — Мурат опоздает к началу занятий.

Через пять дней она должна была уехать с братом в Петербург, но теперь эта мысль казалась приговором, издевательством над случившимся.