Шайтан Иван 10.

Глава 27

Кабинет министра иностранных дел, вице-канцлера графа Карла Васильевича Нессельроде. Петербург.

Кабинет вице-канцлера был холоден и безупречен, как его владелец. Принимая британского посла, граф Нессельроде источал привычную, вялую учтивость. В глубине его водянисто-голубых глаз таилась не просто усталость, а хроническое, глубокое отвращение ко всему, что было здесь, в этой стране, — слишком шумному, слишком непредсказуемому, слишком русскому.

— Дорогой граф, благодарю за приём, — начал сэр Говард, усаживаясь в кресло. — Позвольте перейти к делу, не отнимая у вас драгоценного времени. Моё правительство всё более озабочено определёнными… тенденциями здесь, в Петербурге. Создаётся впечатление, что набирает силу партия прямого действия, для которой тонкости дипломатического протокола — пустой звук.

— Партии при дворе, дорогой сэр Говард, — отозвался Нессельроде с ленивым жестом, будто отмахиваясь от назойливой мухи, — существуют в изобилии. Но помните, единственный и непререкаемый арбитр — это император. Впрочем, я прекрасно понимаю, о каком типе людей вы говорите. Прямолинейных. Неотёсанных. Совершенно лишённых понимания исторических контекстов и того деликатного баланса сил, что веками удерживает Европу от хаоса.

— Вы формулируете с убийственной точностью, — подхватил посол, мгновенно уловив в ровном голосе вице-канцлера ноту не просто отстранённости, а глухого, почти личного раздражения. — Возьмём, к примеру, ту неприятную историю с моим предшественником и его секретарём. Наши источники говорят о совершенно излишнем, я бы сказал, варварском давлении, далеко выходящем за рамки обычного надзора. Подобные методы создают крайне нервозную атмосферу для любого иностранного, а особенно британского, присутствия в вашей столице.

— Ах, эта досадная история… — Нессельроде тихо вздохнул, как человек, вынужденный вновь и вновь извиняться за невоспитанного и буйного родственника. — Да, мне, разумеется, докладывали. Граф Иванов — человек, безусловно, энергичный. Порой даже чрезмерно. Он склонен действовать… подобно тарану. Упуская из виду, что некоторые двери куда разумнее отпирать отточенным ключом дипломатии, нежели вышибать их плечом, рискуя обрушить всю арку.

Нессельроде сделал паузу, дав метафоре проникнуть в сознание собеседника и вызвать нужные ассоциации.

— Именно! Таран! — воскликнул сэр Говард, слегка ударив ладонью по колену. — И этот таран, дорогой граф, угрожает уже не какой-то отдельной двери, а всему фасаду здания, которое мы с вами, я надеюсь, стараемся сохранить, — зданию англо-русских отношений. Его неуёмная активность на Кавказе, его грубое вмешательство в торговые дела даже в Константинополе… В Лондоне начинают задаваться вполне резонными вопросами: кому в действительности служит этот таран? И в какую стену в конечном итоге он упрётся?

Нессельроде задумчиво отвернулся к окну, за которым хмурился петербургский день. В уголке его тонких, бледных губ дрогнула почти невидимая ухмылка — подобие усмешки, лишённой всякой теплоты.

— Вы затрагиваете вопросы чрезвычайной сложности, сэр Говард. Граф Иванов-Васильев, разумеется, действует строго в рамках своих… весьма широких полномочий, дарованных ему свыше. Печально лишь, что трактует он эти полномочия с той решительностью, которая свойственна людям, мыслящим категориями сиюминутного триумфа, а не долгосрочного блага и стабильности Империи. — Нессельроде обернулся, и его взгляд внезапно стал острым, обнажённым, что для Нессельроде было высшей степенью откровенности. — Мне же, как человеку, посвятившему всю жизнь служению системному порядку, международному праву и преемственности курса… подобные методы не просто чужды. Они отвратительны.

Сэр Говард наклонился вперёд, понимая, что коснулся наконец живого нерва.

— Значит, мои опасения разделяются и в некоторых кругах здесь? И влияние этого человека… действительно растёт?

— Влияние того, кто видит заговоры в каждой тени и врагов в каждом несогласном, всегда имеет свойство расти в атмосфере всеобщей подозрительности, — холодно, почти академично констатировал Нессельроде. — Особенно если его усердие находит отклик и поддержку в определённых… узких, но влиятельных кругах. Это порождает опасный дисбаланс в управлении государством. Вы, как представитель великой и старой державы, прекрасно понимаете, к каким непредсказуемым последствиям может привести подобный дисбаланс.

— Понимаю более чем хорошо, — кивнул Говард, и в его глазах вспыхнул жёсткий, деловой огонёк, сменивший светскую любезность. — И могу ли я заверить своё правительство, что в высших эшелонах российской власти существуют силы, полностью осознающие деструктивную природу этого… «тарана»? И что эти силы не стали бы возражать, если бы определённое, строго калиброванное дипломатическое и, возможно, экономическое давление извне помогло бы… скорректировать ситуацию, вернув её в русло предсказуемости и взаимного уважения?

Нессельроде не ответил прямо. Он взял со стола серебряный нож для бумаг и с выражением брезгливого отвращения, счистил невидимую соринку с полированной поверхности мраморного пресс-папье.

— Мой долг, сэр Говард, — тихо проговорил он, — служить императору и интересам Империи. Всё, что служит их истинной стабильности и укрепляет международный престиж России, заслуживает одобрения. Всё, что сеет хаос, недоверие и вносит разлад в согласие великих держав… подлежит безусловному устранению. Какими средствами — вопрос сугубой технический. Дипломатическая техника, бесспорно, предпочтительнее. Но иногда, — он едва заметно, пожал узкими плечами, — чтобы обуздать бурный и разрушительный поток, необходима плотина, возведённая общими усилиями.

Он поднял глаза на Говарда. В этом взгляде не было ни дружбы, ни вражды. Лишь холодное, расчётливое понимание между двумя профессионалами, на мгновение обнаружившими общий интерес в толстой книге под названием «Политика».

— Полагаю, мы достигли полного взаимопонимания, дорогой граф, — сказал сэр Говард, поднимаясь с неспешным достоинством. — Будьте уверены, ваша… глубокая и взвешенная озабоченность… будет донесена до сведения соответствующих инстанций в Лондоне. И не исключено, что наши общие усилия смогут вернуть необходимую гармонию в тональность отношений между нашими странами.

— На это я и надеюсь, — ответил Нессельроде с лёгким, чисто ритуальным поклоном, провожая гостя к двери.

Когда массивная дверь закрылась, он не сразу вернулся к столу. Несколько секунд он стоял неподвижно, и на его невозмутимом лице появилось выражение глубокого, почти сладостного удовлетворения. Враги его врага, даже если эти враги — спесивые англичане, сегодня оказались полезными, хотя и временными, союзниками. Он медленно вернулся в кресло, и его мысли, холодные и просчитанные, приняли чёткие очертания: «Англичане всерьёз обеспокоены активностью графа Иванова-Васильева. Это беспокойство следует направить в нужное русло — использовать его как рычаг, чтобы ограничить влияние этого выскочки на императора и, что ещё важнее, на цесаревича. Да… Но необходимо с крайней осторожностью учитывать фактор Бенкендорфа. Вот кого следует опасаться по-настоящему. Император доверяет ему слепо. Александр Христофорович шутить над собой не позволит…»

Уголки его губ снова дрогнули в холодной усмешке. Игра была сложна, фигуры на доске — опасны, но он чувствовал вкус к ней. Единственное, что всегда увлекало его. А сложность предстоящей партии бодрила и щекотала нервы.

Утро графа Бенкендорфа началось с тревожной записки. Лаконичная докладная об инкогнито встрече английского посла с Нессельроде лежала перед ним. Ещё одно подтверждение серьёзности ситуации. Предполагаемая тема их разговора не сулила ничего хорошего.

Бенкендорф откинулся в кресле и погрузился в размышления. Он мысленно просчитывал ходы, оценивая не просто риски, а степень опасности.

Угроза жизни графа Иванова-Васильева перестала быть гипотетической. Нессельроде и его влиятельная партия — тайные и явные сторонники — не остановятся на полумерах. Их целью была полная политическая казнь, окончательное устранение. Или не только политическое… Этот холодный вывод заставил Бенкендорфа передёрнуть плечами.

Зимний дворец. Кабинет императора.

Император Николай Павлович, откинувшись в кресле, быстро пробежал глазами по докладной, представленной Бенкендорфом. Лицо его, обычно непроницаемое, стало бледным от скрываемого гнева. Он отложил бумагу:

— Значит, он не успокоился… Превосходно.

Слова повисли в воздухе, холодные и тяжёлые. Бенкендорф, стоя навытяжку у стола, лишь чуть склонил голову.

Мысли императора следовали одна за другой, жёсткие и ясные: — Так-так… Мой канцлер, граф Нессельроде, принимает английского посла с глазу на глаз. И именно сейчас, когда решается судьба графа Иванова-Васильева. Это не беседа — это союз. Карл Васильевич боится. Боится молодого, решительного и, что главное, эффективного человека, который одним своим существованием поколебал устои его отлаженного за десятилетия ведомства. Для дипломата, привыкшего лавировать между державами, как между рифами, такая прямая сила сродни варварству. И вот он уже ищет союзников, чтобы доказать британцам: Иванов — угроза не только мне, но и вам.

Англия… Вечный соперник. Вечный, навязчиво необходимый партнёр. Их посол не пошёл бы на такой риск без санкции Форин-офиса. Значит, мой канцлер представил им графа не просто как неудобного сановника, а как прямого врага их интересов. Наверняка намекнул на его «неуправляемость» и опасные амбиции. Предательство? Нет. Для Карла Васильевича это высшая дипломатия — пожертвовать пешкой ради сохранения игры. Вот только пешкой этой он счёл человека, верного лично мне.

Иванов-Васильев… Прямолинеен. Дерзок. Но проверен в деле. Его методы отвращают салонных дипломатов, но приносят реальные плоды. Он — мой молот там, где изящные инструменты Нессельроде уже гнутся. Убрать его — значит отсечь собственную сильную руку, показать, что я поддаюсь давлению извне и интригам внутри собственного двора. Это недопустимо.

Но и карать Нессельроде за самоуправство сейчас — значит рубить сук. Его связи, его язык, на котором он говорит с Европой, пока незаменимы. Нужно искать ему замену, но тихо, без лишнего шума… А пока — баланс.

Император резко поднялся и сделал несколько чётких шагов к камину.

— Давать волю гневу бессмысленно, — голос императора, обращённый уже к Бенкендорфу, был сух и деловит. — Нам нужно дать понять графу Нессельроде, что мы в курсе его светской беседы. Не гневом, а… холодным равнодушием. Пусть весь вечер ломает голову, сколько именно слов из той встречи легло на этот стол. Его собственная предусмотрительность будет для него лучшей уздой.

Он повернулся, и его взгляд, острый и пронзительный, упал на шефа жандармов.

— Граф Бенкендорф. Усильте незаметное наблюдение за английским посольством и за графом Нессельроде. Я хочу знать каждый его шаг.

На губах императора на мгновение мелькнуло что-то, отдалённо напоминающее улыбку, но в глазах не было и тени тепла.

— Они забывают, Александр Христофорович, — тихо, но с железной интонацией произнёс государь, — что доска, на которой они играют — моя империя. Фигуры на ней двигаю только я.

Бенкендорф, понимающе склонив голову, тихо ответил:

— Слушаюсь, ваше императорское величество.

Приказ был отдан. Игра продолжалась.