Шайтан Иван 9.

Глава 20

Салон княгини Ливен в тот вечер был камерным и избранным. Среди приглашённых — Франсуа Гизо, министр иностранных дел, несколько ключевых фигур парижского политического Олимпа и, к всеобщему удивлению, барон Ротшильд. Княгиня, преодолев личную антипатию, соизволила направить ему приглашение. Тот, прекрасно зная о её чувствах, был озадачен, но отказываться от чести явиться в один из самых влиятельных салонов Парижа не стал. Беседа текла непринуждённо, в сопровождении звона хрусталя и приглушённого гула учтивых реплик.

— Ваше сиятельство, вы, конечно же, уже изволили ознакомиться с леденящей душу историей о Якове Вайсере? — граф Аристэн, известный острослов и политический обозреватель, обратился к хозяйке, искусно делая паузу для эффекта.

— Яков Вайсер? Признаюсь, имя мне ни о чём не говорит, — отозвалась княгиня, медленно обводя взглядом гостей. Её тон был ровен и спокоен.

— Сегодняшний номер «Фигаро» произвёл фурор, ваше сиятельство. На первой полосе — подробности. Господина Вайсера обнаружили в его же доме повешенным. К груди была приколота табличка с указанием, что казнь совершена за организацию покушения на вашего государя.

— Если это опубликовано, значит, были на то основания, — холодно отрезала княгиня, сделав небольшой глоток вина. Её фраза повисла в воздухе, словно приговор.

Господин Гизо, до сих пор наблюдавший молча, вступил в беседу, приняв вид озабоченного государственного мужа:— Ваш официальный представитель, граф Пален, упорно отрицает любую причастность российских властей к этому… самосуду. Это, надо сказать, ставит нас в крайне неловкое положение.

— Дорогой Франсуа, — мягко, но с холодной учтивостью в голосе ответила княгиня, — у вас, помимо газетных намёков, есть доказательства? Судебные, полицейские? Или только… предположения?

— В свободной стране доказательства подчас менее важны, чем сам факт посягательства на свободу, — с лёгкой укоризной произнёс Гизо. — Каждый гражданин вправе иметь свои убеждения. Преследовать за них, а уж тем более вершить внесудебные расправы — это уже выходит за все мыслимые рамки. Позвольте заметить, ваши спецслужбы, возможно, слишком увлеклись, действуя на нашей территории.

В разговор, до сих пор избегавший прямых взглядов, вступил барон Ротшильд. Его низкий, размеренный голос заставил всех на мгновение замолчать:— Ваше сиятельство, семейство Вайсеров пользуется безупречной репутацией. Насколько мне известно, они публично отреклись от революционных идей Якова и осудили его деятельность. Сам факт столь… варварской расправы вызывает глубокое сожаление в деловых и аристократических кругах. — Он произнёс это, глядя прямо на княгиню, и в его взгляде читалось не осуждение, а холодный интерес.

Княгиня медленно поставила бокал. Улыбка, никогда не покидавшая её лица, чуть застыла.— Господа, вы, кажется, забываете, — произнесла она с лёгкой, почти театральной усталостью, — что я в Париже — частное лицо. И не имею ни малейшего отношения ни к дипломатическим демаршам, ни, тем более, к деятельности каких бы то ни было специальных служб.

В салоне воцарилась тишина. Затем гости почти синхронно склонили головы, на их лицах расцвели вежливые, ничего не выражающие улыбки. Этот молчаливый поклон был красноречивее любых слов: все прекрасно понимали, с кем имеют честь беседовать. Перед ними была не просто стареющая аристократка, а живой инструмент имперской воли, тень с немалыми возможностями, и каждый в этом салоне прекрасно знал об этом.

Неловкость момента быстро растаяла, и княгиня, одарив Ротшильда загадочной улыбкой, спросила:— Джейкоб, мне не терпится похвастаться одним приобретением. Хотите взглянуть?— С величайшим удовольствием, ваше сиятельство, — учтиво склонил голову Ротшильд.— Господа, мы с бароном Ротшильдом отлучимся ненадолго.

Войдя в кабинет, княгиня извлекла из потаённого шкафа лаковый футляр, бережно поставила его на стол и открыла крышку. На шёлковом ложе покоилась кукла. С почтительным трепетом княгиня извлекла её и поставила на стол перед изумлённым гостем.

— Боже правый… — вырвалось у Ротшильда сдавленное восхищение. — Какая изумительная вещь! Осмелюсь спросить, откуда она у вас?Он медленно, будто боясь спугнуть, обходил стол, разглядывая куклу со всех сторон. В мерцающем свете свечей фарфоровые щёки будто потеплели, а глаза, казалось, вот-вот дрогнут. Ещё мгновение — и она улыбнётся или повернёт голову. Очарованный, Ротшильд опустился в кресло, не в силах оторвать взгляда.— Ваше сиятельство, умоляю, откройте секрет: где вы отыскали подобное чудо?

Княгиня, довольная произведённым эффектом, уже протянула руку, чтобы убрать куклу.— Умоляю вас, ещё мгновение! — страстно воскликнул Ротшильд. — Я не обрету покоя, пока сам не заполучу такую же, — в голосе его звучала неподдельная, почти детская досада.— Понимаю вас, Джейкоб, — тихо отозвалась княгиня. — Признаюсь, я и сама каждый вечер провожу в её обществе. Порой мне чудится, что ещё чуть-чуть — и она заговорит со мной. Только, ради Бога, не смейтесь… — И на её лице, неожиданно одушевлённом и лишённом привычной надменности, мелькнуло что-то уязвимое и искреннее, чего Джейкоб никогда прежде не видел.

— В этом нет никакого секрета, — княгиня неспешно, с величайшей бережностью укладывала куклу в футляр. — Совершенно случайная находка. Один русский дворянин, ныне пребывающий в Париже, зная мою слабость к подобным редкостям, предложил мне её. О цене — не спрашивайте, я всё равно не скажу. Он, видите ли, оказался в крайне стеснённых обстоятельствах и решился поправить дела, продав… одну вещицу из своей коллекции.

— Вы сказали — коллекции, ваше сиятельство. Как я могу с ним встретиться? — Ротшильд уловил самое главное.

— Даже не просите, Джейкоб, — её голос внезапно стал твёрдым и холодным. — Вся коллекция должна стать моей. В этом наша договорённость.

— Но… ваше сиятельство, это несправедливо! Вы не можете лишить меня такой возможности, — в его вежливом тоне впервые прозвучала трещина и обида.

— Джейкоб, нас ждут гости, — отрезала княгиня, сделав шаг к двери.

— Умоляю вас! Дайте мне хотя бы шанс — купить всего одну куклу!

Княгиня остановилась, обернулась. В её взгляде мелькнул расчётливый блеск.— Хорошо. Я дам вам адрес этого молодого человека. При встрече вы скажете, что от меня. Иначе он с вами и слова не промолвит. Но помните — вы будете мне должны, Джейкоб.

— Я согласен на ваши условия, ваше сиятельство.

— А теперь пойдёмте, — на её губах вновь играла светская, беззаботная улыбка. — А то гости начнут подозревать нечто совсем неприличное.

— Ох, и непрост этот господинСмирнов… — пронеслось в голове княгини, когда они выходили из кабинета.

Мы не показывались на улице уже третий день. На следующее утро после акции в газетах разразился скандал: статья о вопиющем преступлении, совершенном в самом центре Парижа. В подробностях описывалось место, где нашли тело, и та самая табличка на груди казнённого. Прогрессивная часть французского общества заволновалась, в воздухе зазвучали яростные протесты и требования немедленно найти и покарать виновных в этом варварском и жестоком убийстве. Можно подумать убийство российского императора — благо для всего мира. Испуганно затихла вся революционная и либеральная русская эмиграция во Франции.

Вчера я ненадолго заглянул к Бакунину и застал его в глубоком унынии и растерянности.— Как такое возможно, Александр Сергеевич? Неужели Бенкендорф решил нам мстить?— А вы думали, Михаил Александрович, он будет терпеливо сносить все покушения на государя и его семью? Все деяния, направленные на подрыв государственных устоев? — я усмехнулся. — Мы пытаемся разжечь пожар революции, а Бенкендорф, как хороший пожарный, методично его тушит. Как вы вообще представляли себе наше противостояние с самодержавием?Я ушёл, оставив его погружённым в мрачные размышления о нелёгкой доле революционера. Пусть теперь пожинает плоды и помнит о длинной руке СИБ, о возмездии и расплате.

Никто, разумеется, не понял этой аббревиатуры. Её мусолили на все лады, строя самые невероятные догадки.

— Командир, тут какой-то вонючка тебя спрашивает. Впустить? — доложил Паша.— Сильно воняет?— Да не очень.В кабинет вошёл молодой человек, француз, с явной семитской внешностью.— Месье Смирноф?— Допустим.— Мишель Моран, личный секретарь барона Ротшильда. Месье, барон просит вас о личной встрече.— Я не имею чести знать какого-либо Ротшильда и не вижу повода для встречи, — сделал я деланно надменное лицо.— Вероятно, месье недавно в Париже, — вежливо, но с лёгким снисхождением улыбнулся Моран. — Барон Ротшильд — человек весьма влиятельный. Его приглашения… редкая честь. Однако, предвидя ваш скепсис, он просил передать, что его вам рекомендовала добрая знакомая — княгиня Ливен. И что разговор касается одной редкой вещи, которая чрезвычайно заинтересовала барона. Он очень надеется, что вы сможете её взять с собой.— Вот как? — я изобразил напряжённое раздумье. — Что ж, если дело обстоит таким образом… Хорошо, я готов поехать. Но со мной будет мой слуга.— Как вам будет угодно, месье.

Мы с Саввой разместились в роскошной карете, украшенной гербом и баронской короной. Особняк Ротшильда оказался не слишком большим, но исполненным сдержанной, безупречной роскошью. Чугунные ворота изящного литья, ухоженный парк, дорожки, усыпанные розоватой мраморной крошкой.

Роскошь внутренней отделки, картины и скульптуры поражали воображение. Меня провели в кабинет барона. Он поднялся из-за стола навстречу.

— Здравствуйте, месье Смирнов. Вы, должно быть, удивлены моим столь внезапным приглашением. О! — его взгляд упал на свёрток у меня в руках. — Я вижу, вы принесли что-то с собой. Неужели кукла?

Глаза барона вспыхнули живым блеском, а в его осанке угадывалось лёгкое, едва сдерживаемое нетерпение. Я молча извлёк из бархатного мешочка футляр, открыл его и, бережно взяв куклу, поставил её на стол.

Барон замер, а затем тихо, почти благоговейно выдохнул, его взгляд прилип к изящной фигурке.

— Она восхитительна… — прошептал он.

Я вновь наблюдал этот знакомый, почти магический эффект, который мои творения производили на людей. Особенно на тех, кто был отмечен обострённым чувством прекрасного и одержим пагубной страстью к коллекционированию.

С видимым усилием оторвавшись от созерцания, Ротшильд наконец повернулся ко мне.— Господин Смирнов, княгиня сообщила мне, что вы — владелец целой коллекции. Я готов выкупить её. Всю, без исключения.

Я сделал небольшую, рассчитанную паузу, позволив на лице застыть смеси настороженности и сожаления.— Не так быстро, господин барон. Признаться, я не готов расстаться со всем собранием. Средства от продажи куклы её сиятельству и так обеспечат мне долгую и комфортную жизнь.

В глазах барона мелькнула тень разочарования, но тут же сменилась холодной, деловой уверенностью. Он мягко откинулся в кресле и пристально посмотрел мне в глаза.— Простите мою бесцеремонность, господин Смирнов, но мне известно о ваших… несколько стеснённых обстоятельствах. А также о некоторых неразрешённых делах в Париже. — Он сделал многозначительную паузу. — Я мог бы оказать содействие в их улаживании. Разумеется, в обмен на взаимную любезность.

— Интересно, о каких именно моих «проблемах» вещает этот финансовый воротила? — пронеслось у меня в голове. — И что он вообще успел узнать?

Внешне я лишь слегка склонил голову.— Позвольте полюбопытствовать, месье барон, о каких трудностях вы изволите говорить?

— Вы недооцениваете мою осведомлённость, господин Смирноф, — мягко, но твёрдо возразил Ротшильд. — Ровно девять дней назад вы в сопровождении сестры и трёх слуг прибыли в Париж. Формально — для продолжения образования. По не официальным каналам — вы скрываетесь от интереса жандармов к вашим… политическим симпатиям.

Он сделал паузу, давая время на обдумывание, затем продолжил.— Недавно у вас произошёл конфликт с неким Жако, человека известного в криминальном мире. И что удивительно, вскоре всю его банду буквально вырезали. Именно так — вырезали. А свидетели стычки в одной харчевне описывают невероятный профессионализм ваших людей. Трое против десятка — и численное превосходство ничем не помогло людям Жако. Достаточно, или продолжить?

Ротшильд пристально наблюдал за моим лицом, выискивая малейшую трещину в спокойствии.— Продолжайте, барон, — я сделал глоток вина. — Невероятно занимательно.

— Вы также, господин Смирноф, имели контакты с русскими эмигрантами, революционерами разных мастей. И вот какое совпадение — гибнет Яков Вайсер. И гибнет нарочито демонстративно.

В его глазах вспыхнул холодный, почти невыносимый торжествующий смешок — над русским медведем, который вломился в лавку высокой политики. Ротшильд был уверен, что держит меня за причинное место.

Он обставил меня по всем статьям. Доказательств нет, но кому они нужны, когда есть такие подозрения?

Мысль пронзила сознание молнией. И прежде чем он успел моргнуть, я рванул с места. Одно мгновение, и я уже за его спиной. Лезвие маленького, скрытого ножа, острое как бритва, легло холодной сталью под его челюсть, у самого горла.

— И какой же вывод вы из всего этого сделали? — прошептал я ему на ухо, ощущая, как на миг его тело обмякло от шока.

Но барон оправился поразительно быстро. Дыхание выровнялось, голос прозвучал почти спокойно, лишь с лёгкой хрипотцой:— Убивать меня было бы глупостью. Я не собираюсь доносить на вас, да и ввязываться в противостояние лично — не в моих интересах. Мне нужна ваша коллекция, господин Смирноф. Я готов её купить. Цена не имеет значения.

— Ах, господин барон, как же вы себя недооцениваете, — голос мой звучал почти сожалеющее. — Вы не думали, что именно вы — моя цель? Куклы, банды, эмигранты… Всё это лишь тропинка, ведущая к вам. Единственной настоящей вершине.

— Не могли бы вы, господин Смирнов, убрать лезвие от моего горла. Оно мешает думать.

Я сделал шаг назад, убирая лезвие.

— Представьте: ваша отрезанная голова на полированном столе вашего же кабинета. Рядом — подробная объяснительная записка. Мотивы, доказательства, имена. Вы окажетесь на первых полосах всех газет не как жертва разбойников, а как разоблачённый кукловод. История, от которой ваш дом будет отмываться поколениями.

Ротшильд молчал, но в его глазах, лишённых теперь и тени насмешки, метались цифры, связи, последствия. Он просчитывал ущерб быстрее любого бухгалтера.

— Но… зачем? — наконец выдавил он. Вопрос прозвучал не как мольба, а как вопрос к бизнес-плану. Он пытался понять мою выгоду.

— Вы — глава дома, который не просто богат. Вы финансовое сердце Европы. При необходимости дёргаете за ниточки, и правительства танцуют. Развязываете войны или гасите их ради выгоды. Вы серый кардинал, пишущий судьбы народов на банковских чеках. Но ничто не вечно, барон. Особенно такая… избыточная концентрация власти.

Я позволил себе медленно обойти кресло, давая каждой фразе достичь цели.

— Я уберу вас. И да, вас сменит другой. Но где гарантия, что он будет обладать вашим умом, вашей дальновидностью, вашим чутьём? Вы превратили миллион в сотни миллионов. Преемник может просчитаться. Или оказаться жадным дураком. Или просто… несчастливым. А мы будем наблюдать. И если новый лидер окажется столь же опасен — уберём и его. И следующего. И так до тех пор, пока ваш великий клан не превратится в посредственную банковскую контору, дрожащую над каждым векселем и тонущую в мелких разборках. Мы не убьём ваше имя. Мы низведём его до уровня статистики.

— Вы так искренне недоумеваете, — мягко произнёс я, возвращая нож в скрытый кармашек. — Что же в моей жизни случилось? Что за личная драма заставляет меня так «ненавидеть» ваше семейство?

Я сел в кресло напротив, приняв почти что светскую позу.

— Вы ошибаетесь, дорогой барон. Чисто по-человечески я испытываю к вам глубочайшее уважение. Ваш ум, ваша воля — феномены. Но между нами стоит не личное чувство, а служебный долг. Как говорится: — Ничего личного. Только интересы дела. В моём случае — государственные.

Ротшильд, оправившись от первоначального шока, устремил на меня изучающий, пристальный взгляд. Он уже не был мишенью — он снова стал аналитиком, ищущим слабое место в новой схеме.

— Что же именно в моей… работе вас не устраивает? — спросил он, подчёркивая слово, как будто речь шла о незначительной бухгалтерской ошибке.

— Ровно то, что выходит за рамки бизнеса и вторгается в сферу политики. Конкретнее — политики, направленной против моей страны. Мне нет дела до ваших сделок и процентов, пока они не угрожают интересам Российской империи. Её безопасности. Её устоям. Её трону.

Я откинулся на спинку кресла.

— В настоящее время вы привечаете и — что существеннее — финансируете различные кружки русской эмиграции. Те самые, что под маской «борьбы за свободу» исповедуют террор и хаос. Вы поступаете точно так же, как наши общие друзья… — я сделал многозначительную паузу, — …с Туманного Альбиона. Им тоже будет сделано соответствующее внушение. Уверен, вы понимаете, о чём я.

Я посмотрел ему прямо в глаза, и в моём взгляде не осталось ни намёка на игру.

— У вашего дома есть влиятельная ветвь в Лондоне. Я рекомендую вам донести до ваших кузенов мысль, что Российская империя — не диковинный медведь для травли. Шутить с ней и недооценивать её — смертельно опасная ошибка. Для бизнеса, для репутации… и для здоровья.– Надеюсь, мы поняли друг друга? Что касается куклы… я дарю её вам.

— Вы… дарите? — Ротшильд моргнул, будто не веря своим ушам. В его глазах промелькнула детская, неподдельная растерянность. — Вы не шутите?

— Джейкоб, она бесценна. Именно поэтому я её дарю.

— А как же… остальная коллекция? — оживился барон, уже забыв о ноже у горла и угрозах, словно перелистнув страшную страницу.

— Точно, больные люди, эти коллекционеры, — с какой-то даже жалостью подумал я, наблюдая за этой мгновенной трансформацией. — Чуть ли не убивают, а он уже о куклах.

— Хотите, я расскажу вам историю этих кукол? — спросил я, смягчив тон.

— Буду бесконечно благодарен, господин… э-э? — он замер в вежливом ожидании.

— Александр, — слегка кивнул я.

— Может, чаю, кофе? Или вы, может быть, голодны? — Ротшильд уже вставал, возвращаясь в роль вежливого хозяина.

— Молодец, быстро восстановился, — мысленно похвалил я его.

— Пожалуй, кофе, — согласился я с лёгкой улыбкой.

Когда служанка принесла кофе и удалилась, я начал, медленно помешивая ложечкой:— Мастера этих кукол не знает никто. Ходит множество мистических слухов, но достоверных сведений о нём нет. Сколько он их изготовил — тайна, но вряд ли много. Они есть в коллекциях лишь немногих счастливчиков. Одна из них, говорят, хранится в семье самого императора. Естественно, их стоимость стала баснословной. И, сами понимаете, настоящий коллекционер никогда не расстанется с подобным шедевром по своей воле.

Я сделал паузу, встречая его жадный, внимательный взгляд.— Говорят, мастер уже умер, что, разумеется, лишь подстегнуло цены. А ещё… рассказывают, будто куклы эти сделаны не просто искусным мастером, а рукой колдуна. Что они умеют привязывать к себе, влюблять в себя своих владельцев. Признаюсь честно, — голос мой стал чуть тише, — пока они были у меня, я и сам начал чувствовать, что расстаться с ними становится… всё труднее. Будто они не желают отпускать.

Ротшильд, затаив дыхание, моментально ухватился за эту мысль.— Александр, тогда отдайте её мне! Уверен, я справлюсь с этим… влиянием.

— Ой ли, Джейкоб? — я скептически покачал головой. — Вы лишь увидели куклу у княгини — и потеряли покой. Что же будет с вами, когда вы станете её полновластным владельцем?

— Я справлюсь, Александр, — торопливо, почти горячо заверил он. — Уверяю вас.

— Хорошо, барон, — я будто сдался под напором его страсти. — Я привезу её завтра.

— Зачем же откладывать? — Ротшильд вскочил. — Мой экипаж к вашим услугам! Он доставит вас и привезёт обратно в мгновение ока! — В его голосе звучала уже не просьба, а страстная мольба.

— Хорошо, — я сдался, сделав вид, что мне приходится уступить его настойчивости.

Ровно через три часа я снова переступил порог его кабинета. Ротшильд, измученный томительным ожиданием, встретил меня как долгожданное избавление. Не говоря ни слова, я поставил на стол перед ним футляр, а рядом — ещё один, поменьше.

— Вот, — сказал я просто, открывая крышки.

В первом футляре лежала вторая, желанная кукла. Во втором — очаровательный пупс, с лицом почти живой выразительности. От него веяло чистой, незамутнённой детской радостью. Ротшильд пропал для этой реальности.

— Джейкоб, — окликнул я его, когда он не мог оторвать взгляда от кукол.

— А?.. Что?.. — он вздрогнул и обернулся, словно возвращаясь из другого мира.

— Джейкоб, эта коллекция оценена в две тысячи золотых червонцев. По долгу службы я обязан внести в казну именно эту сумму, если не сдам сами предметы.

Лицо Ротшильда прояснилось, в глазах вспыхнул деловой интерес. Он снова обрёл твердую почву — торг.— Разумеется, Александр. Две с половиной тысячи золотых франков — вас устроит? Это будет даже немного выгоднее курса.

— Вполне, — кивнул я.

— Позвольте же спросить, — заговорил барон, разглядывая пупса, — как такое сокровище оказалось у вас?

Я выложил заранее подготовленную легенду, простую и убедительную:— Коллекция была конфискована у одного высокопоставленного чиновника вместе со всем имуществом. Он получил восемь лет каторги. Говорят, плакал, как ребёнок, когда уносили эти футляры.

— Я его прекрасно понимаю, — искренне вздохнул Ротшильд, и в этом вздохе было больше человечности, чем во всей нашей предыдущей беседе.

Чего бы я просто так дарил своих кукол? Пусть раскошеливается, — с плохо скрытой иронией подумал я.

Вскоре слуги внесли две увесистые кожаные сумки. Золото — самый красноречивый аргумент в мире.

— Джейкоб, даю вам слово, — сказал я на прощание, беря тяжёлые сумки, — если через мои руки пройдёт ещё одна такая кукла, я не забуду о вас.

— Александр, вы чрезвычайно обяжете меня, — ответил он, и в его тоне сквозила не просто вежливость, а почти теплота. — Поверьте, моя благодарность всегда будет… весомой.

Мы расстались почти что друзьями. Разумеется, Ротшильд и дальше будет заниматься своими делами. Но теперь — не так рьяно и с постоянной оглядкой. Он получил урок: за его плечом всегда может оказаться тень, которая может в любой момент лишить его не только покоя, но и жизни.