Шайтан Иван 9.

Глава 31

В полдень следующего дня император вызвал к себе министра иностранных дел Нессельроде и главу восточного отдела графа Васильева. В просторном кабинете, помимо государя, присутствовали Бенкендорф, цесаревич Александр.

— Ваше мнение, Карл Васильевич, по поводу помощи султану Абдул-Меджиду? — голос императора прозвучал ровно, но в его вопросе висела тяжесть нерешённой проблемы.

— Ваше величество, — Нессельроде склонил голову, — мы обязаны вступить в коалицию с европейскими державами. Помощь султану в борьбе с сепаратизмом — вопрос нашего престижа. Отказ лишит нас места за столом, где решаются судьбы Востока. Более того, он вызовет единодушное осуждение в политических кругах Европы. Мы — неотъемлемая часть европейской семьи наций. Уверяю вас, ваше величество, противопоставлять себя всему сообществу было бы роковой ошибкой.

— Ваше мнение, граф? — спросил император, помолчав.

— Ваше величество. Участие наше в европейской коалиции, безусловно, необходимо. Однако ключевой вопрос — на каких условиях? Должны ли мы быть безоговорочным орудием в чужих руках или равноправным союзником, чей голос имеет вес?

Англия, претендующая на роль распорядителя, несомненно, постарается возложить на нас всю тяжесть кампании — и флот, и сухопутного контингента. При этом сами англичане, как и прочие участники, вероятно, ограничатся поддержкой дипломатической и операциями на море. Такой диспаратет неприемлем.

Наша позиция должна быть твёрдой и самостоятельной. Россия — государство самодостаточное. Прошедшая великая война явила миру нашу силу и возможности. Покойный августейший брат Вашего Величества доказал, что мы не только можем, но и должны определять ход политики на международной арене. Отстаивать свои интересы нам надлежит без оглядки на посторонние внушения. Наше участие должно быть соразмерным нашему положению и нашей пользе.

— Диктат в международной политике, особенно пренебрегающий интересами союзников, редко приводит к добру, — вставил свою реплику Нессельроде.

— В таком случае, Карл Васильевич, как вы объясните откровенную поддержку Францией мятежного египетского паши? Вся Европа благоразумно закрывает на это глаза, делая вид, что не замечает вопиющего нарушения всех тех принципов, кои сама же и проповедует. Франция преследует сугубо свои интересы — и это позволительно. Ибо она — признанный светоч просвещения и европейской мысли.

Но если бы лишь тень подобной идеи мелькнула в России, нас тотчас же объявили бы угрозой для всего цивилизованного мира! Осудили, оплевали и обозвали тупыми варварами, не смыслящими ни в высокой политике, ни в праве народов. А вы, Карл Васильевич, первым бы бросились заверять всех и каждого, что мы и в мыслях ничего такого не имели, извиняясь за саму возможность подобной подозрительности в наш адрес. Вот вам и двойной стандарт, вот вам и «равноправная коалиция».

Взгляд Нессельроде, мимолётно брошенный на графа, был полон раздражения, осуждения и даже едва скрываемой ненависти. Это не ускользнуло от бдительного Бенкендорфа, внимательно следившего за обоими дипломатами.

— Кто ныне возглавляет наше посольство в Стамбуле? — спросил император.— Временным поверенным в делах состоит статский советник Анатолий Аполлонович Корнеев, ваше величество, — ответил Нессельроде.— И каково положение дел на сегодняшний день?— Политика наша при дворе султана лишена ясности и определённости, — вступил в разговор граф Васильев. — С воцарением Абдул-Меджида все устремления Порты обратились на Запад. Проводимые им реформы Танзимата целиком основаны на принципах государственного устройства Франции и Англии. Нам там попросту не осталось места. Наше отстранение от дел Блистательной Порты и привело к столь печальным последствиям.

Этот новый, пусть и завуалированный, упрёк в свой адрес окончательно переполнил чашу терпения Нессельроде. Он уже открыл рот, чтобы возразить, но был остановлен властным жестом императора.— Довольно, господа. Ваши доводя услышаны. Можете быть свободны.

В кабинете воцарилась тягостная тишина, нарушаемая лишь мерным тиканьем часов. Император, погружённый в раздумья, молча созерцал бронзовую статуэтку Ники — богини победы.

— Если наше участие необходимо, что ж, пусть будет так, — наконец произнёс он, отрывая взгляд от изящной фигурки. — Александр Христофорович, вам надлежит определить состав эскадры, назначить командующего и — что важнее всего — полномочного представителя. Нам необходим человек с твёрдой волей и гибким умом, который сумеет сохранить наше лицо среди этой европейской толкотни.

Получив разрешение от Бенкендорфа, поехал в Петропавловскую крепость. Впечатление от этого узилища передовых умов нашего общества осталось не очень приятное. Хотя это не санаторий для поправки здоровья. Напросился на допрос Достоевского Ф.М. Следователь равнодушно кивнул.

В камеру для допросов ввели молодого человека отдалённо напоминающего Достоевского в годах на привычных портретах.

— Арестант Достоевский Ф.М., вы уже дали предварительные объяснения. Сегодня мы должны прояснить существенные противоречия. Садитесь.(Достоевский молча садится на табурет).

— Вам предъявлено обвинение в распространении преступных сочинений, оскорбительных для религии и верховной власти, а также в участии в заговоре. Признаете ли вы себя виновным?

— Ваше, ваше высокоблагородие, я признаю, что посещал пятницы у Михаила Васильевича Петрашевского. Признаю, что там велись разговоры либерального свойства, читались запрещенные письма Белинского и сочинения Фурье. Но я категорически отрицаю существование какого-либо заговора в смысле подготовляемого мятежа. Это был кружок для обмена мнениями.

— Обмена мнениями? — усмехнулся следователь. — Вы, господа, обменивались мнениями о том, как уничтожить в России крепостное право, свергнуть православную церковь и покуситься на священную особу Государя! Читали вы на одном из собраний это пасквильное письмо Белинского к Гоголю?

— Читал. Я его получил от… получил и прочел вслух. Но я читал его как литературный памятник, как выражение мнения покойного критика.

— Не уводите разговор в литературу! Вы читали текст, где осуждается Церковь, где монархия называется деспотией. Вы сочувствовали этим мыслям?

— Я читал, чтобы вызвать обсуждение. Я сам не во всем согласен с Белинским, особенно в вопросах веры…

— А в вопросах деспотии согласны? Вы говорили, что русская литература задыхается от цензуры. Вы утверждали, что крепостное право — это позор. Это ваши слова?

— Да, это мои убеждения. — тихо, но твёрдо сказал Достоевский. Я считаю, что крепостное право губит и рабов, и господ. А цензура… цензура часто мешает честному слову. Но я говорил об этом как писатель, а не как заговорщик.

— Писатель! Вы, милостивый государь, забыли, что вы поручик в отставке и дворянин. Ваш долг — служить престолу, а не рассуждать. Перейдем к делу. Говорили ли вы о необходимости тайной типографии для распространения крамолы?

— Этот разговор был… гипотетическим. Николай Александрович Спешнев, человек увлекающийся, говорил о такой возможности в будущем. Я же считал эту идею безумной и неосуществимой. Я говорил, что это верная гибель.

— Но вы знали о таких намерениях Спешнева и не донесли. Это соучастие. Вы знали, что Петрашевский собирал библиотеку запрещенных книг и что у него был список лиц, подлежащих уничтожению в случае революции?

— Библиотеку я видел. О списках… я слышал лишь туманные слухи, которые сам Петрашевский опровергал как шутку. Я не верил в реальность таких планов.

— Ваша вера или неверие нас не интересуют. Факт вашего знакомства с этими людьми и знание их мыслей — уже преступление. Скажите, что вы можете сообщить о противозаконных намерениях Николая Григорьева, Ивана Ястржембского, Алексея Плещеева?

— Я могу сообщить только то, что они, как и я, любят отечество и скорбят о его недостатках. О конкретных «противозаконных намерениях» мне ничего не известно. Мы рассуждали.

Следователь продолжил давить. — Вы упорствуете. Вы хотите разделить участь самых злостных преступников? Вам известно, что Спешнев уже сознался во многом? Что вы можете сказать о его характере?

— Спешнев — человек сильных страстей и крайних убеждений. Он производил на многих впечатление. Но повторю: я не разделял его практических замыслов, если они у него были.

— Ваша роль, Достоевский, по нашим сведениям, — роль возбудителя умов. Вы своими речами и чтениями разжигали недовольство. Вы — идеолог. Это более тяжкое преступление, чем просто слушать.

Достоевский явно стал нервничать. — Если я виновен в чем, так только в излишней горячности сердца и пылкости ума! Я хотел блага России, я ненавидел несправедливость! Но я никогда не призывал к топору. Всякая революционная кровь противна моей природе. Я верю в Бога и в Царя!

— Эти уверения запоздали. — Равнодушно заметил следователь. — Вы будете сидеть здесь, в одиночестве, и размышлять о своей «пылкости». Может быть, одиночество и страх перед законом прояснят ваш ум. На сегодня все. Прочтите протокол и подпишите.

Следователь вопросительно посмотрел на меня. Я отрицательно покачал головой. Признаться честно меня разочаровали ответы Достоевского. Идеалист, романтик с неокрепшим умом и потерявшийся после ареста и не понимающий за что его арестовали. Петрашевский, тот фанатик. Сторонник и последователь Фурье. Причём слепой последователь. Разочарованный и с чувством досады я прошёл мрачными коридорами и когда уже вышел во двор меня нагнал старший унтер-офицер внутренней стражи.

— Ваше превосходительство, вас просят зайти к начальнику конвойного отдела.

— Веди унтер, — пришлось вернуться в мрачное здание где было прохладно в этот солнечный летний день.

— Здравия желаю ваше превосходительство, приветствовал мня полковник вставая из-за стола. — Отправили к вам в Гурово порученца когда узнал, что вы у нас с посещением. Согласно вашему распоряжению к нам доставлен арестованный Гаврилов Моисей из Владимирской тюрьмы. Доставить его к вам?

— Нет полковник, мне необходимо уточнить некоторые сведения. Возможно ли поместить его у вас на краткое время, скажем на три дня? Если информация ошибочна, он отправиться по этапу на каторгу.

–Да, ваше превосходительство, это возможно.

— Прекрасно, а теперь предоставьте мне комнату для допроса и приведите Гаврилова.

Меня провели в комнату я устроился за столом. Конвойный привёл арестанта. Лицо осунувшееся, худой и обросший с характерным камерный духом. Глаза живые с затаённой надеждой.

— Ну что ж, — начал я, пристально глядя на него. — Арестант Гаврилов. Будем говорить, как на духу. Изложи кратко: кто ты, откуда и каким ветром тебя занесло на эту трагическую стезю.

Он сидел, сгорбившись, пальцы нервно перебирали край арестантского халата. Голос его был глух, но внятен.

Я молча слушал. История его жизни в Одессе была мне отчасти знакома — по обрывочным рассказам Зои. Далее — скандал и разрыв с хозяином мастерской. По совету знакомых Моисей собрал скудные пожитки и подался в Польшу. Устроился в мастерскую к Фильсону и погрузился в ремесло. В течение года стал мастером, которому доверяли самые тонкие, дорогие заказы. И, как водится, зависть оказалась острее резца. Его обвинили в краже золота и подмене драгоценных камней. Выгнали с позором и убитой репутацией.

Моисей признался, что истинной его страстью было гравёрное дело. Когда сбережения иссякли, а отчаяние подступило вплотную, он после долгих мук совести изготовил матрицу для пятирублевого государственного билета. И начал печатать деньги.

— Сам не ведаю, как полиция проведала, — голос его дрогнул. — Но однажды вечером нагрянули… Застали за работой. С поличным.

Дальше — суд, приговор, каторга. Этап. Он замолчал, уставившись в пол.

Я намеренно молчал, растягивая паузу до предела, пока тишина в комнате не стала почти физически ощутимой. Наконец Гаврилов не выдержал. Его взгляд медленно поднялся и встретился с моим.

— Скажите… — он замялся, и, кажется, лишь сейчас до него окончательно дошло, перед кем он сидит. — Ваше превосходительство…, а Роза… кто она вам? Это ведь по её прошению меня сюда доставили. Признаться, я только сейчас узнал в вас того барина на дороге…

— Кто такая Зоя сейчас — не важно, — отрезал я, сохраняя выражение лица непроницаемым. — Скажи лучше, как кормили в дороге?

— Паёк хлеба увеличили… — он ответил, слегка опешив от смены темы. — И раз в день давали похлёбку горячую.

— Так вот, Моисей, — я отодвинулся от стола. — Ты получаешь уникальный шанс. Такой редко выпадает тем, кто отмеривает срок на каторге. Ты будешь содержаться под стражей, но в условиях… приемлемых. Чистая постель. Приличная пища. Исполнишь всё, что будет положено, честно и в срок — через пять лет условия станут ещё лучше. Дальше гадать не будем. Но главное…

Я сделал небольшую паузу, давая ему в полной мере осознать следующее.

— Главное — ты будешь заниматься своим делом. Тем самым, гравёрным искусством, что завело тебя на эту дорогу. Только теперь — на законном основании.

Гаврилов на мгновение растерялся, но мозг его, отточенный годами точной работы, быстро провёл расчёт.— Мне предстоит изготавливать фальшивые ассигнации? — спросил он, и в его голосе прозвучало не только напряжение, но и тень профессионального любопытства.

– Верно, — кивнул я. — И не только бумажные. Будем чеканить и монету. Это тебе по силам? — При наличии надлежащего инструмента, качественных материалов и сплавов… нет ничего невозможного, — он ответил уже увереннее, мысленно перебирая необходимый инвентарь. — Для кредитных билетов — особая бумага и краски. Для монет — золото и серебро требуемой пробы. И, разумеется, хороший винтовой пресс для чеканки…– С инструментом и дурак справится, — сухо прервал я его. — А вот без оного? Смог бы ты воспроизвести государственный банковский билет, имея под рукой лишь самое необходимое? Гравёр задумался, его пальцы невольно сложились, будто держали воображаемый резец.

— Три стальных прута разной толщины, набор надфилей, качественная бумага и правильные краски… Да, — заключил он наконец. — Какой именно билет? — Хорошо, — сказал я, вставая. — Поедешь со мной. Предупреждаю лишь раз: попытка бегства — и тебя найдут. Ты погибнешь «при задержании». Умирать будешь долго. Так что постарайся, Моисей. Даю тебе один шанс.– Понял, ваше превосходительство, — тихо, но чётко ответил он. — Осознал всё в полной мере.– Конвойный! — позвал я, выходя в коридор. — Приготовьте арестанта к переезду. В канцелярии начальника конвойной команды мы оформили передачу арестанта Гаврилова на моё личное попечение. Бумаги были подписаны, печати поставлены. Через час мы уже выезжали по направлению к Гурово, оставляя за спиной мрачные стены Алексеевского равелина.