Шайтан Иван 9.

Глава 27

Наступил день встречи со старостами казённых деревень и выборными от крестьян. В просторной, но набитой битком избе старосты села Васильево собралось человек сорок. Мужики в основном пожилые, с загорелыми, обветренными лицами. Одежда — посконная, домотканая, за исключением разве что пары более зажиточных. Народ сидел прямо на полу, тесно, так что их потные тела почти упирались в наш стол.

Я молча наблюдал за этой угрюмой, хмурой толпой. Для встречи надел простую черкеску, на поясе — кавказский кинжал. Позади, опершись о притолоку, стоял Паша. Он старательно копировал мой «взгляд волка» — тот, от которого люди невольно отводят глаза. Балбес тренировался, и, судя по тому, как мужики спешно опускали взоры, встречаясь с его прищуром, — получалось.

— Ну что, мужики, — нарушил я тягостную тишину. — Как дальше жить-то будем?

В ответ — глухое молчание, прерываемое лишь покашливаниями.

— Государь, проявляя заботу, закупил для вас за границей картофель. Дал даром, чтобы вы голода и неурожая не боялись. Чтобы ребятишки ваши по весне не пухли. А вы в ответ на его доброту бунты да беспорядки учинили, — говорил я ровно, но в голосе звучала холодная укоризна.

— Добрая подмога… Травить нас вздумали, земли под себя освободить, — прозвучал с задних рядов глухой, недовольный голос.

— А ты встань да скажи, коли есть что, — не повышая тона, отозвался я. — Перед честным миром правду свою изложи. Не бойся, не трону. Если по делу скажешь — награжу. А так, из-за спины воздух портить — дело не мужское.

— Давай, Епифан, сказывай про беды наши! — загалдели мужики, обретая смелость.

— Тихо! — рявкнул я так, что все вздрогнули. В избе мгновенно стихло. — Кто говорить хочет — встаёт и говорит чинно. Понятно?

Из толпы медленно поднялся коренастый, седой мужик с упрямым взглядом.

— А и скажу… Чего бояться-то, коли за правду. На кой-нам картофиль ентот? В Егоровке семья одна им отравилась, всем животы скрутило. Может, и вправду потравить нас хотите, землицы наши заполучить?

— А о том, какую пользу картофель несёт и как его растить, вам кто-нибудь толком объяснял? — спросил я, уже обращаясь ко всем.

— Не, барин, — снова ответил Епифан. — Привезли, раздали — кому сколько вышло — и сказали: «Сажайте». И всё.

В избе снова начал подниматься недовольный гул.

— Молчать! — на этот раз рыкнул Паша, сделав шаг вперёд. Его взгляд, полный немой угрозы, заставил толпу смолкнуть разом.

— Вижу, что по-хорошему не понимаете, — вздохнул я, вставая. — Ладно. На двор, мужики. Там и продолжим.

Мы вышли во двор. Агроном Агапов и двое умельцев из моего поместья развели три костра, над которыми висели чугунные котлы.

— Ну-ка, подходи сюда, все, — скомандовал я, указывая на место перед котлами. Крестьяне нехотя, кучкой, двинулись вперёд, в недоверчивом молчании обступая дымящие очаги. Мои стажёры внимательно слушали и наблюдали за моими действиями.

— Теперь смотрите сюда, — указал я на корзину с картофелем, привезённым со склада. — Этот картофель вам раздавали? Смотрите внимательно, чтобы потом пересудов не было.

Мужики, притихнув, стали осматривать клубни. Брали в руки, вертели, некоторые даже принюхивались — искали подвох.

— Энтот самый, ваше благородие, — раздались нестройные, но единодушные голоса.

— Теперь смотрите сюда, — скомандовал я.

Мои люди вместе со мной и бойцами принялись быстро чистить картофель. Работа спорилась, и скоро перед нами выросла гора очищенных клубней.

— Чтобы без обмана — всё на виду, — пояснил я. В первый котёл, с холодной водой, заложили треть картофеля. Во второй, где в вытопленном сале уже шкворчал жир, Савва отправил картофель, нарезанный крупными брусками. А за третьим принялся я сам: мелко порезанную свинину обжарил с луком, добавил туда картошку, перемешал, залил водой, приправил щепоткой соли, сухих трав и чёрного перца. Накрыл крышкой и оставил томиться на медленном огне.

— Всё видели? Без хитростей?

— Видели, барин… Вроде без обмана, — нерешительно прозвучало из толпы.

— Ну, теперь ждём, мужики.

Пока варилось, жарилось, во двор потихоньку начал просачиваться народ — бабы и вездесущая ребятня, привлечённые непонятным собранием и обещанием зрелища. Вскоре воздух наполнился неслыханным, дразнящим аппетит ароматом жаренной картошки, смешанным с духом жареного сала и тушёного мяса. Староста, сообразив в чём дело, принёс с десяток деревянных плошек.

— Готово, командир! — доложил Савва, снимая с огня свой котёл.

— Накладывай. Ну-ка, мужики, только выборные пока. Подходи, пробуй.

Я первым взял плошку с золотистой, хрустящей жареной картошкой и с таким видом принялся её уплетать, что у проголодавшихся мужиков слюнки потекли. Недоверие начало таять. Осторожно, они потянулись за угощением. Напряжённые лица постепенно менялись: сначала осторожное пробавание, потом удивление, а затем удовольствие.

— Дядь, дай попробовать-то! — уже смелее дергали мужиков за рукава ребятишки.

Жарёху смели в мгновение ока.

— Запомнили, что такое жарёха?

— Запомнили, барин! — отозвались уже веселее.

— Теперь — толчёнка! — объявил я.

Из первого котла слили воду, добавили кусок свежего сливочного масла и немного молока. Паша, мастер на все руки, принялся орудовать своей самодельной толкушкой, превращая картофель в нежное, воздушное пюре.

— Пробуйте, мужики, толчёнку!

Теперь уже пробовали без страха, с растущим азартом. К третьему блюду — тушёной картошке с мясом — народ уже толкался, протягивая свои плошки.

— Позвольте и мне попробовать, — вдруг, слегка смущаясь, попросил надворный советник Исаков.

— Пожалуйста, — улыбнулся я, протягивая ему свою плошку.

Он доел всё до последней крошки и вытер губы.

— Должен признаться, это вкусно, Пётр Алексеевич. Вы прекрасный повар.

— Есть у меня такой грешок, — рассмеялся я, глядя на оживлённые, впервые за день не озлобленные, а почти радостные лица собравшихся.

Ажиотаж вокруг картофельных яств пошёл на убыль. Народ, повеселевший и довольный, потихоньку успокаивался, обмениваясь впечатлениями. Да и страх перед заезжим начальством испарился — все расслабились.

— Что, народ, понравилось? Продолжим наш разговор? — спросил я, окидывая толпу взглядом.

— Давай, барин, сказывай, коли охота пришла! — бодро отозвался кто-то с задних рядов.

Пашин окрик: «А ну тихо! Его сиятельство говорить будет!» — добил последние разговоры. Воцарилась напряжённая тишина.

— Вижу, картошка вам по вкусу пришлась, — начал я, и в голосе моём зазвучал холодок. — Вот только беда одна, мужики. Не видать вам её. Чёрта лысого получите, а не картофель.

В толпе пронёсся недоуменный шёпот. Тот же весёлый голос теперь прозвучал обиженно:— Как так-то, ваше благородие? На кой же всё это было? Подразнили да обманули?

— Подразнили?! — мой голос грянул, как удар. — А кто тут ревел, будто вас со света сжить хотят?! Эй, Епифан! На пол глядишь? Это вы смуту поднимали? Молчите? А знаете ли, какую хулу на государя навели? Как он скорбел, как гневался, узнав, что вы бунтом ответили на его милость! Ну? Очнулись, чурки неотёсанные? Послушали всяких брехунов, да и ринулись в омут с дури! Было или не было? Говори!

Я замолчал, давя на них тяжёлым взглядом. Мужики стояли, потупившись, глядя на носки лаптей и разбитых онучей.

— Виноваты, барин… Ослепли мы, от темноты нашей, — с горьким вздохом проговорил старик, чей наряд выдавал в нём зажиточного крестьянина. — Что уж теперь…

— Поздно, мужики, кулаками после драки махать, — отрезал я, и в голосе моём вдруг прорвались показные грусть и досада. — Пришёл указ. Отныне — никакой картошки даром по казённым землям. Запрещает государь. Его указ я вам и привёз.

Тишина повисла во дворе гробовая. Даже ребятня затихла, прижавшись к матерям.

— Что ж теперича делать, барин?

Я изобразил задумчивость.

— Есть одна лазейка. — Хитро посмотрел я на мужиков. — В указе, маленькими букавками написано. Если крестьянин, добровольно, изъявит желание выращивать картофель, то можно выдать ему определённую долю посевного картофеля. Только незадача вышла. Пока вы бунтовали, сгнила картошка, потому как хранили её неправильно. Но то отдельный разговор и государь накажет нерадивых слуг своих. Есть ещё одна лазейка. В орловской губернии есть у меня поместье. У меня уже второй год мужики выращивают картофель и довольны все. Так вот, можете приехать ко мне и закупить себе отборный семенной картофель. Цены заламывать не будут, я распоряжусь. Агроном со мной приехал, он вам и расскажет, подробно, как выращивать картофель и, важно, как хранить его. Господин Агапов? — подозвал я агронома. — Говорите простыми словами, подробно отвечайте на их вопросы никаких секретов. Приступайте.

Я устало отошёл и присел на лавке. Подошли мои стажёры.

— Как вам мой мастер класс, господа?

— Признаться, Пётр Алексеевич, изумление берёт! — Куликов, не скрывая восхищения, заговорил первым. — Действо убедительное, мысль ясная, а итог — осязаемый. Склонить крестьян к новизне — сие великое умение.

— Действительно, ваше сиятельство, красиво, достойно восхищения. Только меня гнетут сомнения. Боюсь я не смогу повторить ваш успех. — сказал Ливантов.

— Ну что вы, господа, всё у вас получиться. Сделайте лицо попроще и люди к вам потянуться. — рассмеялся я.

— Боюсь, Пётр Алексеевич, нас ожидает обратное действие, — с озабоченностью произнёс Куликов. — Крестьяне потребуют выдачи посевного картофеля, а его и нет. Что останется делать управляющему казёнными землями? Снова начнётся брожение. Станут кричать: «Государь пожаловал, а чиновники всё сгноили!» Вот вам и готовая почва для всякого недовольного люда.

— Верно подметили, Жан Иванович, — кивнул граф. — А где этот помощник управляющего?

— Я здесь, ваше превосходительство, — поспешил отозваться невысокий чиновник в потёртом вицмундире. — Коллежский секретарь Зуев.

— Вот что, господин Зуев, извольте принять к сведению, — твёрдо начал я. — Коллежский советник Куликов полагает, что после наших разъяснений народу политики его императорского величества может подняться вторая волна недовольства. Мужики потребуют государев картофель, а вы, по нерадению, допустили его порчу. Совет мой таков: верните в казну полную стоимость утраченного и закупите новый — у меня в поместье. Картофель сортовой, голландской породы. Тогда всё уладится, и вы, возможно, ещё заслужите прощение за допущенный бунт на ровном месте. На будущее, господин Зуев, извольте думать и радеть о службе. Передайте сие управляющему, а он, по большому секрету, — господину губернатору. Я же буду примечать за обстановкой в Орловской губернии, ибо мои земли соседствуют с казёнными. Дабы не вводить вас в заблуждение, ознакомьтесь с моими полномочиями.

Документы, щедро украшенные подписями и штемпелями и подписью его императорского величества, произвели на Зуева впечатление глубочайшее. Чиновник, бледнея и розовея попеременно, лишь кивал.

— Всё запечатлел в памяти, ваше превосходительство, — заговорил он подобострастно и торопливо. — Приношу нижайшую благодарность за помощь.

— Вот это я понимаю — служебное рвение, — с лёгкой, но весомой снисходительностью произнёс я. — Примите мою похвалу, господин Зуев. При случае не премину отозваться о вас в докладе его величеству.

Зуев буквально расцвёл — будто после долгой засухи орошённый дождём. Вы хоть представляете, что значит для мелкого коллежского секретаря промелькнуть в докладе самому императору? Нет, не представляете. А я — да. Пусть даже и забуду о нём в суете дел, сама возможность такого упоминания дарила чиновнику сладостное сознание: он уже не безликий винтик в механизме империи, а человек, пусть на миг, замеченный и значимый.