Шайтан Иван 9.

Глава 8

Едва успело улечься сладостное послевкусие нашей близости, как я почувствовал на своём ухе тёплое дыхание Катерины.

— Милый, — прошептала она, пока я лежал, умиротворённый и расслабленный. — Завтра, в четыре пополудни, у нас назначена приватная аудиенция у Её Величества.

— Здрасьте пожалуйста, — проворчал я, возвращаясь из объятий блаженства к суровой реальности. — А ничего, что я загружен по горло? Я буквально разрываюсь между службой и подготовкой к командировке.

— К командировке в Париж. Без меня, — уколола Катя.Мы с дедом втолковывали ей, что это не увеселительная прогулка, а серьёзное дело. Катя, конечно, понимала разумом, но обида в сердце сидела крепко, и она не упускала случая её продемонстрировать. А уж если бы она узнала, кто составит мне компанию в этой поездке… Страшно представить, какими словами она проводила бы меня тогда.

— Петя, ты же понимаешь, что отказать Её Величеству невозможно? — её голос звучал заговорщически и настойчиво.

— Понимаю, — обречённо выдохнул я. — И о чём мы будем вести беседу с императрицей?

— О красоте, молодости и здоровье. Я по секрету рассказала Её Величеству о твоих… познаниях в этом вопросе. Кстати, ты так мне и не признался, откуда они?

— Катюш, это долгая история, и не столь уж важная, — поставил я точку в разговоре, прикоснувшись губами к её губам, чтобы разом прекратить все ненужные расспросы.

Наш визит в Петергоф обернулся полной неожиданностью. Вместо неспешной беседы за чаем её величество встретила нас странной и внезапной просьбой.

— Здравствуйте, ваше величество!

Мой почтительный поклон и изящный реверанс Кати остались без должного внимания. Императрица пристально смотрела на меня, как бы ожидая моей реакции.

Александра Фёдоровна предстала в облике ослепительной восточной княжны. С тех пор как я пил с ней чай в последний раз, она преобразилась волшебным образом. Роскошный наряд, укладка — всё это создавало образ, от которого захватывало дух. Она поймала мой восхищённый взгляд и улыбнулась с лёгким торжеством.

— Что, граф, не признаёте свою императрицу? — в её голосе звучала игривая нотка.— Осмелюсь признаться, ваше величество, я попросту ошеломлён столь разительной переменой, — откровенно вырвалось у меня.— Тем лучше. А теперь, граф, я желаю, чтобы вы нарисовали мой портрет. В точности как тот, что вы создали для вашей супруги. Всё для вас приготовлено.

По её взгляду я нашёл в углу комнаты мольберт с натянутой бумагой и ларец с углём. Мои глаза немедленно устремились к Кате; моя спутница, поймав этот взгляд, смущенно потупилась.

— Полно вам, граф, — голос императрицы прозвучал мягче, — или вы откажетесь запечатлеть для истории свою государыню?— Ваше величество, я лишь дилетант, моя техника примитивна и вряд ли сможет передать ваше величие и красоту.— Позвольте мне быть судьёй в этом, — возразила она, и в её тоне зазвучала властность. — Мне нужно позировать?— Прошу не беспокоиться, в этом нет нужды, — смирившись, ответил я.

Сделав шаг вперёд, я на несколько секунд погрузился в созерцание её лица, стараясь уловить самую суть — сочетание могущества и утончённой женственности. Затем, подойдя к мольберту, я взял уголь. Лёгкие движения руки, и через два десятка минут на бумаге проступили знакомые черты. Мне удалось схватить то, что составляло её суть: властный, пронзительный взгляд и в то же время нежные, пленительные черты лица.

— Портрет готов, ваше величество.

Александра Фёдоровна со стремительностью, неожиданной для её статуса, подошла к мольберту и замерла. Минуту, другую… Молчание затягивалось.

— Удивительно… — наконец прошептала она. — Истинный дар, граф. Где вы обрели это умение?— В Мариинском институте, ваше величество, — скромно ответил я.

Я применил приём растушёвки, позаимствованный у уличных мастеров, и портрет приобрёл глубину и поразительное сходство с оригиналом. По тёплому свечению в глазах императрицы и лёгкой, счастливой улыбке я понял — работа моя произвела желаемое впечатление.

— Граф, вам необходимо посвятить себя искусству! Оставьте вашу службу, — с жаром произнесла императрица. — Уверяю вас, от желающих получить свой портрет не будет отбоя.

— Помилуйте, ваше величество, ни в коем случае! — воскликнул я, испугавшись одной этой перспективы. — Мои рисунки — не более чем баловство, маленькая отрада для собственной души. И умоляю вас, сохраните в тайне имя «художника». Я не переживу, если меня начнут осаждать просьбами все светские львицы Петербурга!

Моя искренняя, почти паническая мольба вызвала у императрицы весёлый смех.— Что ж, ваша тайна будет сохранена, — милостиво изрекла она, — но лишь при одном моём условии. Вы должны написать портреты государя и моих детей.

Мне ничего не оставалось, как принять её волю.— Нарисую, — тихо и покорно ответил я.

Непринужденная атмосфера дружеского ужина, куда не был допущен никто из придворных, располагала к откровенности. В один из таких моментов императрица, отложив салфетку, с тёплой улыбкой обратилась ко мне:

— Граф, мне непременно хочется отблагодарить вас и Екатерину. Вы доставили мне столько искренней радости, что я считаю своим долгом ответить равноценной милостью. Разумеется, в рамках моих возможностей. Ваша супруга, однако, решительно отказывается от любого моего предложения. Может быть, вы, граф, пожелаете о чем-то попросить? Прошу, говорите без всякого стеснения.

Я встретил её взгляд прямо и честно.— Ваше Величество, позвольте сказать без лишнего пафоса, но всё, что мы с супругой сделали, было от чистого сердца, без тени корысти. Возможность доставить вам удовольствие — уже сама по себе для нас высшая награда. Мы с Екатериной безмерно счастливы и более чем довольны своим положением. Его Величество Император уже осыпал нас милостями, и мы ни в чем не имеем нужды.

Императрица внимательно выслушала, ее взгляд задержался на нас, задумчивый и проницательный.— Недаром Александр столь высоко вас ценит, граф, а Мария Александровна просто души не чает в вашей Катерине. Что ж, — она сделала легкий жест, словно принимая решение, — не стану настаивать. Но запомните, Ивановы-Васильевы: я дарую вам право однажды обратиться ко мне с просьбой. И даю вам своё слово — сделаю всё возможное, чтобы её исполнить. Беседа затянулась до полуночи. И лишь в карете, уже по дороге домой, мы наконец смогли расслабиться. То скованное напряжение, что не отпускало меня все эти часы, наконец отступило. Высочайшие особы непредсказуемы всегда, и каждая перемена в их настроении могла обернуться немилостью или настоящей бедой.

«Здесь никаких нервов не хватит, — беззвучно размышлял я, глядя в тёмное окно. — Ежедневно находиться под таким прессом…»

— Что, утомился, Петя? — с лёгкой усмешкой спросила Катя. — Это тебе не казаками командовать.

— Я и не спорю. Может, тебе стоит отказаться от звания фрейлины Малого двора?

— Нет, что ты! Я не могу оставить Марию одну. Уже не могу. Она так ко мне привязана, ей очень одиноко в России.

На следующее утро, едва я прибыл в Гурово, моим глазам предстал подполковник Долгов. Он, казалось, только и ждал моего появления.

— Ваше превосходительство, я успел ознакомиться с проектом реконструкции и частью сопутствующих бумаг. Выявил кое-какие неточности и не стыковки. Для полной уверенности требуется всё пересчитать. С остальными документами ознакомиться не удалось — мне, как не состоящему на службе, в них отказали.Он умолк, вопросительно глядя на меня.

— Коротко изложите суть самых мутных вопросов.— Кирпич, камень, доски закуплены по ценам, слегка превышающим средние по рынку. Есть накладки по инструментам, завышена оплата за перевозку песка и гравия. Что до качества работ… оно терпимое.— Терпимое?.. Савва, призови-ка сюда главного подрядчика.

Вскоре к нам подошёл степенный мужчина, с виду — заправский приказчик.— Ты кто?— Управляющий работами, Дормидонт Мышаков, — откликнулся тот с подобострастным поклоном.— Вот что, Мышаков, — начал я. — Этот господин — подполковник Долгов, отныне начальник административно-хозяйственной части. Он здесь главный по всему хозяйству, — я обвёл рукой округу. — По его первому требованию вы предоставляете все отчёты и любые запрашиваемые бумаги. Всё понятно?— Чего уж не понять, — тяжело вздохнул Дормидонт.— Свободен. А вы, господин Долгов, считайте себя зачисленным на службу. Остальные вопросы обсудим позднее.

Я уже собрался уходить, как Долгов, заметно смущаясь и краснея, окликнул меня:— Ваше превосходительство, простите ради Бога… Обстоятельства у меня сложились такие, что вынужден просить у вас аванс. Только крайняя нужда… — Он совсем смутился.

— Виктор Николаевич, будьте любезны, доложите чётко и по сути, — сухо прервал я.— Я задолжал за квартиру, накопились и другие долги… В лавках мне уже отказывают в кредите.Он опустил голову.— Какая сумма вам требуется, чтобы рассчитаться с долгами и продержаться до получения жалования?— Двести десять рублей серебром.

— Аслан!Я отсчитал пятьсот рублей ассигнациями и протянул их Долгову.— В счёт вашего будущего жалования.— Благодарю вас, ваше превосходительство! — лицо подполковника мгновенно просветлело.

— Виктор Николаевич, теперь — за работу. Постарайтесь урегулировать все выявленные нарушения самостоятельно. Если люди Мышакова не поймут с полуслова — доложите мне. Но только чтобы всё было аргументировано и подтверждено документами.— Слушаюсь, ваше превосходительство!

Я не успел добраться до своего временного кабинета в готовом левом крыле, как наткнулся на фон Минхена. Он ожидал меня.

— Здравия желаю, ваше превосходительство.— И тебе не хворать, Иван. Проблемы? — поинтересовался я, замедляя шаг.— Пока не знаю, ваше прев… — начал он, запинаясь.— Да брось ты церемонии, — махнул я рукой. — Когда мы одни, можно просто Пётр Алексеевич. Проходи.

Мы вошли в кабинет, и я, сняв ушанку, опустился в кресло.— Ну, давай, выкладывай свою «промблему».— Меня разыскивает помощник прусского посла, некто Рудольф Липке. Настойчиво просит явиться в посольство как можно скорее.— И как тебя нашли? — я с искренним интересом откинулся на спинку кресла.— Через управляющего дедовским имением. Тот отправил нарочного на моё прежнее место службы, в жандармский эскадрон.— Причины не знаешь? Даже не догадываешься?— Никак нет, Пётр Алексеевич.— Впрочем, ты же фон Минхен… — задумчиво протянул я. — Твои предки откуда будут?— Дед по отцу, Людвиг фон Минхен, родом из Восточной Пруссии. Перешёл на русскую службу. По какой причине — не знаю. Отец никогда об этом не говорил в всвязи с моим малолетством. Они с матушкой умерли, когда мне было шесть.

Я кивнул, обдумывая услышанное.— Иван Карлович, кто ещё знает, что ты служишь в ССО?— Да почти никто. Кроме моего товарища по прежней службе, поручика Голяева. Это он и привёз мне письмо от управляющего.

— По-немецки твое имя, выходит, Йоган?— Так точно, Пётр Алексеевич. Йоган Карл Александер фон Минхен.— С чего это вдруг у прусаков проснулся к тебе такой интерес? — размышлял я вслух, прохаживаясь по кабинету. — Ладно, Иван, слушай задачу. Явишься в прусское посольство в партикулярном платье. Выяснишь причину вызова и немедленно докладываешь мне. Тогда и будем думать дальше.— А почему именно в партикулярном, Пётр Алексеевич?— Потому что формально ты сейчас выведен из состава жандармского эскадрона и ожидаешь перевода в Канцелярию Его Величества. В Третье отделение. Но раскрывай этот статус, только если проявят настойчивый интерес. Сам не предлагай — слушай и запоминай. Если будут намекать на «особую дружбу», не соглашайся. Можешь осторожно поторговаться, чтобы понять их настоящие намерения, но ни на что конкретное не соглашайся.

Иван, стоя по стойке «смирно», внимательно ловил каждое слово.— Всё понятно.— Так точно. Разрешите идти?— Свободен, Йоган.

Дверь закрылась, и я остался один в густом, тошнотворном воздухе, пропитанном запахом олифы. — События наваливаются слишком быстро, — с досадой подумал я. — А подготовленных кадров нет. — Эта мысль была настолько гнетущей, что вместе с удушающим запахом выгнала меня из кабинета.