Шторм в сердце империи

Глава 2

Снова азиаты.

Тот, что приближался ко мне с противоположного конца коридора, выглядел тщедушным стариком, опирающимся на шест бо. Бритоголовый, улыбчивый. Словно и не убивать тебя пришёл, а так, о погоде побеседовать. Второй боец, всё это время стоявший под сводами арки флигеля, зачем-то прихватил с собой парные тонфы. Но не классические, деревянные, с Окинавы. А чёрные, обтянутые чем-то жёстким и явно утяжелённые. Такие летящей камой не перешибёшь.

В очередной раз я подумал о том, что Самуил Раевский не так прост.

Готовился заранее.

И не факт, что я встречу этого упыря в усадьбе. Но и не факт, что он ускользнёт от меня в обозримом будущем, хотя наверняка так думает.

Я молниеносно просчитал расклад.

Кусаригама не подходит для замкнутых помещений. Раньше я её использовал в связке с Даром, делая стены проницаемыми. Сейчас энергетические потоки заблокированы. И тактика моих оппонентов проста как молоток: синхронное сжатие. Мужик с тонфами будет активно атаковать, отвлекая на себя внимание, навязывая полноценный бой. Как только я повернусь спиной к мастеру посоха, тот нанесёт смертельный удар в затылок. Или тычком под колено свалит с ног. Опять же, ничто не мешает ему тыкать в почки и спину.

Сходиться они будут синхронно.

Что, собственно, и происходит.

Жёсткая и быстрая схватка пронеслась у меня перед глазами. В этом сценарии я неизбежно проигрываю, если только против меня не работают школьники. Я падаю, меня добивают. Без вариантов.

До ближайшей двери далеко.

Ничем не прикрыться.

Я мог бы попытаться раскрутить груз и отправить его в голову японца с шестом бо, но если не прокатит, я обречён. К тому же, я могу не успеть развернуться ко второму бойцу, и это опоздание будет равносильно смертному приговору.

Мой взгляд скользнул по трупам первой пары врагов.

И по оружию, валяющемуся на ковре.

Копьё и поварские секачи.

А что, если сменить оружие? Выбор определит моё выживание. Копьё или секачи? У каждого из этих инструментов есть своё преимущество. И свои недостатки.

Все эти мысли вихрем промчались в моей голове.

Решение созрело в долю секунды, холодное и точное, как лезвие.

И то, и другое.

Мыслительный вихрь сменился фокусировкой хищника. Секач в правую. Он уже лежал в раскрытой ладони павшего, тяжёлый, с тупым загибом лезвия. Моя рука обхватила роговую рукоять — и мир сузился до расчёта удара.

Яри в левую. Не классический хват под самое основание, а короткий, за середину древка. Как укороченную пику. Как шип. Длинное оружие в тесноте — обуза, если не переделать его в нечто иное.

Противники уже сходились, синхронно, как и предполагалось. Со стороны мастера бо — скользящий шаг, шест наперевес, остриё нацелено в мой центр тяжести. Со стороны тонфа — низкий, агрессивный срыв, почти прыжок, чтобы сократить дистанцию и связать меня в ближнем бою.

Я не стал ждать. Ринулся навстречу мастеру тонфа. Это был не отчаянный рывок, а тактический взрыв. Левой рукой я выбросил яри вперёд — не тычок, а скорее удар древком, короткий и жёсткий, как удар батта, цель — не убить, а остановить, отодвинуть, заставить сбросить скорость. Наконечник копья был направлен не в него, а в сторону, как шип, преграждающий путь.

Боец с тонфами, уже начавший мах для первого удара, был вынужден скрутиться, парируя древко одним из своих орудий. Кланк! Дерево встретилось с обтянутым кожей металлом. В этот миг его ритм сбился.

И тут в дело вступила правая рука. Секач.

Я не рубил сверху — в тесноте коридора, с копьём в другой руке, это было неудобно. Я нанёс короткий, восходящий удар сбоку, из-под своей же вытянутой левой руки. Цель — не голова или корпус, защищённые тонфами, а ведущая рука. Лезвие, больше похожее на тесак мясника, со свистом рассекло воздух и впилось в чужое предплечье, чуть ниже локтя.

Хруст кости, смешанный с приглушённым рыком. Тонфа выпала из ослабевших пальцев, глухо ударившись о ковровую дорожку. Лицо противника исказилось не столько от боли, сколько от шока — всё произошло слишком быстро. Он отшатнулся, инстинктивно прикрываясь оставшимся оружием.

Но я уже разворачивался. Не полностью — пол-оборота на пятках, прижимаясь спиной к стене, чтобы видеть обоих. Яри, всё ещё в левой, я рванул на себя, освобождая от блока.

И как раз вовремя.

Мастер бо, видя, как его напарник отхватил по руке, не терял времени попусту. Он использовал момент моего удара, чтобы сделать выпад. Острый конец шеста, как жало гадюки, метнулся мне не в спину, а в бок — туда, где теперь оказалась незакрытая секачом область.

Моё копьё было уже в пути. Я не пытался парировать удар в лоб — вместо этого я укоротил хват ещё больше, почти у самой гарды, и подставил древко яри под угол, приняв удар бо скользящим блоком. Шест, со свистом проехавшись по гладкому дереву, ушёл вхолостую, вонзившись в стену в сантиметре от моего ребра. Осыпалась штукатурка.

Дистанция между нами теперь была — полтора метра. Идеально для моего гибридного хвата.

Я действовал, пока старик вытягивал оружие из стены. Левая рука с яри снова выброшена вперёд, но теперь это был не удар, а тычок укороченным оружием. Наконечник целился не в тело, а в руки, сжимающие шест. Японец отпрыгнул, отбиваясь, но его пространство для манёвра в узком коридоре тоже было ограничено. Я наступал, прижимая его, заставляя смещаться к своему концу коридора, не давая перевести дух.

А сзади… Сзади был раненый, но не добитый. Я слышал его хриплое дыхание, чувствовал, как он собирается с силой для нового броска с оставшейся тонфой. Я не мог с ним сейчас драться. Но мог создать помеху.

Правой ногой я резко подцепил второй валяющийся на полу секач и с силой толкнул его вдоль коридора в сторону бойца с тонфой. Секач полетел, со свистом разрезая воздух. Выигрыш в секунды. Но в такой схватке секунды — это вечность.

Разворачиваюсь, чтобы продолжить бой с лысым стариком.

Судя по звукам, тонфа отбила оружие в полёте.

Топор врезался в стену.

Теперь мой фокус снова на мастере бо. Его улыбка исчезла. В глазах — холодная ярость и переоценка обстановки. План «сжатия» рухнул в первые же три секунды. Перед японцем стояла не загнанная в капкан дичь, а воин, превративший смертельную ловушку в поле боя по своим правилам: клинок и шип, ярость и расчёт.

Японец принял новую стойку, готовясь к дуэли в узком пространстве, где его длинное оружие всё ещё было опасно, но уже не всесильно. А у меня в левой руке было копьё, готовое парировать его тычки, а в правой — тяжёлый секач, жаждущий встречи с древком или костью.

Бой только начинался. Но инициатива уже была в моих руках. Вернее, в руке с секачом.

Сзади медленно приближался второй противник.

Ослабевший, истекающий кровью, но не выведенный из игры.

Инициатива — это не подарок. Это кредит, который нужно погасить кровью, пока не набежали проценты в виде смертельной раны в спину. Дыхание сзади становилось громче. Хриплое, сдавленное, но полное решимости. Мастер тонфа готовился броситься в последний отчаянный рывок. Одной рукой или нет, но удар утяжелённой дубиной по затылку — это конец.

Старик с бо всё понимал. Его новая стойка была обманчиво пассивна. Он не атаковал, лишь слегка покачивал кончиком шеста, как коброй, готовой к броску. Тянул время. Заставлял меня держать на себе фокус, пока его товарищ заходил с тыла. Классика. Эффективно.

Значит, нужно ломать классику.

Я сделал шаг вперёд, в его сторону. Левой рукой с яри — короткий, пробный тычок во вражеское колено. Старик отбил выпад легко, почти небрежно, концом своего шеста. Его взгляд скользнул мне за спину, на долю секунды — сигнал.

Это был момент.

Вместо того чтобы отдёрнуть копьё, я отпустил его левой рукой. Древко, ещё не падая, стало на миг неуправляемым грузом между нами. Старик инстинктивно отпрянул, ожидая какого-то трюка.

А я, используя эту микропомеху, совершил то, на что враг не рассчитывал. Резкий, полный разворот на 180 градусов. Не полуоборот к стене, а полный, подставляя спину мастеру бо. Безумие? Да. Но безумие с расчётом.

Передо мной, в трёх шагах, замер боец с тонфой. Лицо оппонента было белым от боли и потери крови, но зубы решительно сжаты. Он видел мой разворот, видел открытую спину. Поддавшись инстинкту и, вероятно, приказу, уже заносил оставшуюся тонфу для сокрушительного удара сверху. Повреждённая рука японца беспомощно висела вдоль тела.

Он не ожидал, что я брошусь навстречу.

Я не стал парировать. Я нырнул под замах. Низко, почти касаясь пола коленом, проскользнул в его слепую зону — с правой стороны, где висела раздробленная рука. Моя левая рука, теперь свободная от копья, рванулась вверх и вцепилась в его здоровое запястье — то, что сжимало тонфу. Не чтобы остановить удар — чтобы направить. Я рванул вражескую руку на себя и вниз, помогая инерции чужого замаха, уводя оружие мимо.

В тот же миг правый секач начал свою работу.

Не было места для широкого замаха. Только короткое, взрывное движение от бедра. Острое, тяжёлое лезвие вошло противнику в бок, ниже рёбер, под диафрагму. Не укол — удар с подрывом, с разворотом корпуса, вкладывая в него всю массу и отчаяние. Лезвие прошло сквозь мышцы, наткнулось на что-то твёрдое и проломило это.

Японец выдохнул — тихий, удивлённый хрип. Его тело обмякло на моей руке.

Но времени на отдых не было. Спиной я чувствовал, как воздух вспарывается. Старик не мог удержаться от удара по открытой спине. Он был профессионалом — шёл не в туловище, а по дуге, в основание черепа. Смертельно.

Я не пытался отпрыгнуть. Вместо этого я резко присел, почти падая на колени.

Удар бо пришёлся сверху. Со всей силой. Но он угодил не в мой затылок, а в спину и плечо уже мёртвого или умирающего бойца. Раздался глухой, костный хруст.

Отталкиваю мёртвого противника.

Перекатившись, я поднял с ковра яри. Пальцы ощутили знакомую шершавость древка. Теперь у меня снова было два оружия. Но обстановка изменилась кардинально.

На одного противника стало меньше.

Я сделал кувырок вдоль коридора, подкатываясь под ноги лысого старика. Секач в правой руке описал короткую, роковую дугу, рубанув не по ногам, а по ближайшей точке опоры — по стопе, плотно прижатой к полу в боевой стойке.

Японец отпрыгнул с кошачьей скоростью, но лезвие всё же зацепило голень, рассекая ткань и кожу. Он вскрикнул — впервые за весь бой.

Теперь мы оба были на равных. Он терял скорость. Я получил передышку и вышел из кольца.

Поднявшись на одно колено, я принял низкую стойку. В левой руке — яри, снова укороченное, как грозная пика. В правой — тяжёлый, окровавленный секач. Передо мной — старик с бо, его улыбка сменилась маской холодной, сосредоточенной ненависти. Численный перевес исчез. Осталась дуэль в каменном гробу коридора.

Но теперь дуэль была на моих условиях. Я дышал тяжело, чувствуя, как по спине, где прошёл удар шеста через тело, растекается тупая боль. Но это была боль живого. Боль победителя, который только что вырвал у смерти её статистическое преимущество.

Я медленно поднялся во весь рост, не сводя с него глаз.

— Давай, дедуля, — прошептал я хрипло. — Теперь поболтаем о погоде.

Фразу я выплюнул на японском.

И пошёл на врага, заставляя отступать к тому концу коридора, откуда он пришёл.

Теперь дуэль свелась к арифметике: его длина против моей двойной угрозы, его рана против моей усталости. Старик отступал, но не панически — короткими, шаркающими шагами, держа бо перед собой как барьер. Его глаза, похожие на две чёрные щёлочки, сканировали меня, ища слабину.

Я не позволил врагу нащупать брешь в обороне. Моё наступление было чередой ложных атак и смен ритма. Яри в левой делало быстрые тычки к его рукам, заставляя отбиваться, отвлекаться. Секач в правой висел как дамоклов меч — я лишь слегка поводил им из стороны в сторону, но не атаковал. Каждый нервный взгляд противника на тяжёлое лезвие был маленькой победой.

Старый мастер попытался вернуть инициативу. Внезапный выпад бо — не в меня, а в моё копьё! Острый конец с силой ударил в древко у самой гарды, пытаясь выбить его или отвести в сторону. Я позволил. Яри дрогнуло, ушло влево, открывая мой правый бок.

Это была ловушка. Его ловушка. Старик ждал этого мгновения. Как пружина, он развернул шест, и второй конец, описывая молниеносную дугу, пошёл мне в висок.

Но мой секач уже был в движении. Не для удара — для блока. Я подставил массивное лезвие, словно маленький щит, под траекторию шеста.

Дззынь!

Оглушительный звон, от которого заныли зубы. Утяжелённый конец бо оставил на стали секача глубокую вмятину, а отдача прошлась по моей руке до локтя. Но удар был остановлен.

И в этот миг яри, которое я якобы «потерял», ожило. Не как колющее оружие, а как рычаг. Я рванул его на себя коротким движением, и древко легло поверх вражеского шеста, прижимая его к полу. На мгновение мы оба были связаны — оружие японца прижато моим.

Этого мгновения хватило.

Я сделал последний, короткий шаг вперёд. Теперь мы были в зоне ближнего боя, где шест — бесполезная палка. Глаза старика расширились. Он попытался отступить, вырвать бо, но я наступил ногой на древко, прижав его к полу.

И тогда в дело вступил секач.

Не было красоты, только функциональность. Короткий, восходящий удар от бедра. Японец не мог прикрыться, его руки были заняты шестом. Острое лезвие со свистом вошло ему под нижние рёбра, рвануло вверх, к сердцу и лёгким.

Он не закричал. Лишь выдохнул воздух с булькающим звуком. Его хватка на посохе ослабла. Я выдернул секач, и яркая алая струя хлынула на пол, смешиваясь с узорами ковра. Японец медленно осел на колени, глядя на меня всё тем же непонимающим взглядом, будто не веря, что его безупречная тактика, его многолетний опыт привели вот к этому: к смерти в узком коридоре от рук пацана с кухонным тесаком и укороченным копьём.

Я отступил на шаг, выдернув яри из-под шеста. Бо с глухим стуком упал на ковровую дорожку.

Старик ещё секунду покачивался на коленях, потом медленно повалился набок, в лужу собственной крови. Всё было кончено.

Тишина, наступившая после драки, была густой, звонкой, давящей. Её нарушало только моё хриплое дыхание и отдалённый, навязчивый звон в ушах от удара по секачу. Я опустил оружие, чувствуя, как адреналин начинает отступать, а на смену ему приходит тяжёлая, костная усталость и боль в каждом мускуле. Запах крови, пыли и смерти висел в неподвижном воздухе коридора.

Я обернулся, окидывая взглядом поле боя. Четыре тела. Кусок железа на цепи, валявшийся в стороне, напоминал о моей первоначальной ошибке. Я подошёл к стене, прислонился к прохладной штукатурке и закрыл глаза на секунду.

— Раевский, — прошептал я себе под нос, оттирая с лица брызги чужой крови тыльной стороной ладони. — Придётся нам всё-таки встретиться.

Потом оттолкнулся от стены, перешагнул через тело старого мастера и пошёл дальше вглубь усадьбы, оставляя за собой тишину и мертвецов. Дуэль была окончена. Но война — нет.

Остановившись у двери кабинета Раевского, я вежливо постучал рукояткой секача.

Никто не ответил.

Впервые за долгое время я понятия не имел, что находится внутри. Стены этажа явно чем-то прошиты, и здесь будет работать только мышечная сила.

Как в старые-добрые времена.

Взявшись за ручку двери, я потянул её вниз.