Сибирский рассказ. Выпуск V

ДЕРЕВО С ДУПЛОМ

Я искал камень, чтобы сделать себе брусок для точения. Побродив, подошел к берегу Ортен-Ос, где много гальки. Хожу по мелкой воде, разглядываю каменистое дно. Здесь можно найти то, что мне нужно. Но подходящий материал все не попадался. Поперек речки переброшено подгоревшее дерево. Я двинулся было по нему на другой берег, как вдруг прямо над моей головой отчаянно расчирикались два воробья. В чем дело? Воробьи, покружившись, стихли и уселись на ветке прибрежной ивы. Я внимательно оглядел дерево, по которому брел. У комля оно обуглено, ствол — высохший, но на теневой его стороне появились зеленые ростки.

Сколько можно стоять на одном месте? Ничего интересного не обнаружив, я тронулся дальше. Но воробьи снова запорхали над моей макушкой, словно видя во мне своего врага. Волнуются, пищат. Я замер на месте — они успокоились и вновь оказались на ветке, тесно прижавшись друг к другу крылышками. Я пригляделся и увидел: на иве есть дупло, из него торчат четыре маленьких клювика.

Внезапно вода в реке забурлила и потемнела. Признак надвигающегося наводнения! Не иначе как взбунтовался Хондергей, это с ним иногда бывает. Если хлынет вода, берега подмоет, и тогда дереву с дуплом, где обосновалась воробьиная семейка, несдобровать. Я вдруг испытал к птенцам отцовское чувство: понял, что покинуть их в беде не могу.

Дуплистая ива непрочно держалась в рыхлой почве. Я обнял ее обеими руками, раскачал и вытащил из грунта вместе с корнями. Испуганные воробьи чуть не выкололи мне глаза, щиплют шапку, галдят. А я осторожно, как детскую люльку, волоку иву на безопасное место. Пока тащил, лоб у меня весь взмок, — ива была тяжела, да и сучья во все стороны топорщились.

Подальше от берега я раскопал руками ямку и пристроил дерево на новом месте. Чтобы ветер не свалил его, укрепил ствол со всех сторон прутьями. Потом пошел домой, а воробьи остались хлопотать возле дупла.

Вскоре вода спала. Через речку уже можно было перебраться на коне. Я снова наведался к Ортен-Ос. Половодье там поработало основательно — даже лежавшее поперек течения подгоревшее бревно унесло вниз.

Я поспешил к своей дуплистой иве. Наводнение не коснулось ее. Воробьи были тут как тут и, увидев меня, засновали в воздухе взад и вперед. Из дупла высунулись птенцы и раскрыли рты. Я поймал в траве восемь кузнечиков и поровну поделил их между воробьятами. Затем удалился, чтобы не мешать птицам. Старшие воробьи сделали надо мной три круга и полетели к своему дому.

Перевод с тувинского Э. Фоняковой.

ЛОПАТА

Люди привязываются к предметам: один — к своему ружью, другой — к аркану, третий — к огниву. Что же касается меня, то мне дороже всех остальных вещей обыкновенная лопата. Вы спросите — почему? В двух словах на это, пожалуй, не ответишь, но все-таки рассказать попробую.

…Далекое, далекое уже теперь время. На большом кедре раскуковались кукушки. Я еще сплю, но сквозь дрему слышу, как дедушка Чогдурбан поторапливает домашних:

— Скорее грейте еду! Я опоздаю на строительство дороги.

Сбросив одеяло, выскакиваю на середину юрты.

— Дедушка! Возьми меня с собой!

Бабушка в ужасе, но дед, секунду подумав, кивает головой:

— Ладно, собирайся. Только побыстрей.

У входа в юрту уже гомонят мужчины — добрая половина нашего аала отправляется на стройку. Усевшись верхом на нашего белолобого рыжего быка, я возглавляю шествие.

Добираемся долго. Возле старой крепости делаем привал на ночь, разводим костер у большой ели.

Устроив для меня подстилку, дедушка велит мне укладываться, но разве уснешь, когда еще вовсю полыхает костер, ярко светят звезды и со всех сторон слышатся интересные разговоры. Вот прихлебывают из пиал чай строитель-дорожник Эзирбей и единственная во всем нашем отряде женщина — активистка Салбаккай.

— За работу на строительстве денег не платят, это вам, конечно, уже известно? — спрашивает Эзирбей.

— И правильно! — горячо отзывается Салбаккай. — Дорога каждому нужна. Ведь она свяжет Туву с Монголией, с Советским Союзом. Для себя потрудимся, не для других.

— Очень трудное место будет на Шивээ, дарга, — вмешивается в разговор мой дед. — Помню, мы однажды перебирались на зимнее пастбище. Мальчишка этот, — он указывает на меня рукой, — в люльке еще посапывал. Бабка его, моя жена, ехала верхом на коне, люльку перед собой держала. А тропа узкая, того и гляди оступишься. Вдруг вижу, корова боднула лошадь в бок. Та — на дыбы. Люлька с внуком — вниз! Хорошо, ее какой-то снежный сугроб удержал. Подбегаю, люльку всю снегом завалило. Ну, думаю, задохнулся парень! И вдруг — плач послышался. Я давай сугроб руками раскидывать, тут люлька и показалась.

Разволновавшись от воспоминаний, дедушка Чогдурбан глубоко вздыхает, ласково поглядывая в мою сторону.

— Да-а, — заканчивает он свой рассказ. — На Шивээ нелегко придется. Раньше там только на лошади или быке верхом можно было пробраться, ни сани, ни телега не прошли бы. Если тропу расширить, новая дорога Хондергея быстро к синему морю добежит! Лишь бы только люди не разбрелись.

— Пока Салбаккай с нами, ни один мужчина домой не удерет! — шутит Эзирбей.

Еще до света мы встаем и пускаемся в путь. Впереди — гора Шивээ, о которой ночью рассказывал дедушка и где я чуть не пропал вместе со своей деревянной люлькой. Здесь Эзирбей начинает показывать, где и как расчищать местность.

Свежая утренняя роса холодит ноги. Кругом, куда ни посмотри, камни — большие — словно сарлыки, и маленькие, похожие на черных овец.

— Подойди сюда! — зовет меня дедушка. — Видишь этот камень? Он называется Монгун-Каккан — то есть «разбей серебро».

— Почему? — удивляюсь я.

— В старину здесь дробили серебро. Во всяком случае, так говорят.

— А потом что?

— Потом серебро делили между собой.

К объяснениям деда прислушиваются парни, которые уже нацелили на Монгун-Каккан железные ломы.

— Пожалуй, обойдем этот камень стороной, — говорят они. — Раз у него даже имя есть…

Кругом закипает работа. Мелькают загорелые руки, деревянные рычаги, лопаты. В обед на дереве появляется объявление:

— Инструмент берегите как зеницу ока! — строго напутствует рабочих Эзирбей. — У нас его мало.

Подкопав большой обломок скалы, похожий на юрту, молодые мужчины пытаются свалить его вниз. Но пока им ничего сделать не удается — лишь мелкий щебень с шумом летит на землю. Эзирбей спешит туда.

— Эх вы, лентяи! — подтрунивает он над парнями. — С одним камушком справиться не можете. — Но, взглянув на потные лица и спины, меняет тон: — Вы устали, ребята. Пора отдохнуть.

Наступил вечер. Открыли торговую палатку. В ней продавали пряники. Под горой Шивээ зазвучали шутки и смех. Дедушка Чогдурбан достал из походной сумки игил и принялся на нем играть, а черноглазая Салбаккай запела тут же сочиненную песенку:

Недостатка в слушателях не было, в аплодисментах — тоже. Рабочие развеселились, а парни, возившиеся с обломком скалы, заявили Эзирбею:

— Мы уже передохнули. Пойдем, попробуем одолеть этот камень.

Дружно взявшись, они сбросили тяжеленную «юрту» вниз, под откос. В горах долго отдавался оглушительный гром…

Через несколько дней, когда многое на участке было уже сделано, устроили общий праздник. Была борьба «хуреш» и конные скачки. Награждали лучших. Моему дедушке торжественно вручили новенькую лопату. Восхищенно ее разглядев и потрогав пальцем острие, дед широко улыбнулся:

— Вот это подарок! Спасибо! За шестьдесят пять лет впервые награду за труд получаю, а поработал я на свете немало. Приеду домой, всем буду показывать, — он взмахнул лопатой в воздухе, — какую я замечательную, полезную вещь получил на строительстве дороги Хондергея!

…Когда дед отправлялся поливать пшеницу и брал с собой свой хондергейский приз, я увязывался за ним.

— Дедушка, — умильно просил я, — можно, я теперь канаву покопаю?

— Вон у куста стоит деревянная лопатка, возьми. Я ее специально для тебя выстругал, — отвечал он.

Трудно было скрыть свое разочарование — ведь я мечтал о железной лопате! — но что мне оставалось? Я брался за деревянную и помогал деду.

Наше зимнее пастбище находилось в тот год в местечке Сары-Белдиг, то есть Желтый косогор. Мы пасли стадо колхозных коз. Однажды дедушка Чогдурбан достал свою знаменитую лопату и сказал:

— Завтра у нас шагаа — Новый год. Пусть бабушка наготовит вкусной еды, а мы с тобой, — дед указал пальцем на меня, — пойдем кошару чистить: у коз тоже должен быть праздник.

Дед вышел из юрты. Под скалой Энмек-Хая он насыпал солонца, все козы сейчас же устремились туда.

— Бери веник, — распорядился дедушка. — Подмети сперва возле юрты, потом приходи ко мне в кошару. Я буду копать, а ты — выносить навоз.

Мы трудились до самого обеда. Дедушка сноровисто орудовал лопатой и почти совсем очистил большую кошару. Я складывал навоз в большую кучу под кедром. Козы начали заполнять помещение. Одна из них, белая с желтыми подпалинами, опрокинулась на спину и от радости, что в кошаре так чисто, задрыгала копытцами. Дедушка наконец разогнул спину и улыбнулся:

— На, возьми, — вдруг протянул он мне свою лопату. — Копай теперь ты. Здесь немного осталось, а я буду таскать.

Мы поменялись ролями, и тут я сразу почувствовал, насколько моя прежняя работа была легче: лоб у меня сейчас же покрылся каплями пота. Они стекали по щекам, носу, щекотали мое лицо.

— Держись! — увидев, что я утомился, сказал мне дед. — Я вижу, из тебя неплохой скотовод получится: себя в работе не жалеешь.

И, помолчав, добавил:

— Теперь эта лопата будет твоя! Хочешь?

Еще бы я не хотел! Сияя от счастья, я смотрел на своего щедрого деда, а он стоял, склонившись, и гладил рукой белую козочку…

…Я не стал скотоводом, но по-прежнему люблю и умею трудиться. Этому научил меня мой дедушка Чогдурбан, чьей любимой поговоркой всегда были слова: «Кто работает, того и уважают». А стоит мне взять в руки или увидеть поблескивающую на солнце лопату, мне сразу вспоминаются дни, проведенные под горой Шивээ, темно-серый камень Монгун-Каккан, вкусные пряники и звонкий голос Салбаккай, разносящий по окрестным горам и долинам веселые частушки:

Перевод с тувинского Э. Фоняковой.

СМЕРТЬ ПТИЦЫ ОНГУЛУК

Я — сын охотника и поэтому люблю слушать всякие охотничьи были и небывальщины. «Не сходить ли мне вечером в клуб, — подумал я, когда был в селении Кара-Холь. — Вдруг повстречаю кого-нибудь из интересных стариков?»

Так я и сделал. Но на клубных дверях висел большой замок. Побродив немного в одиночестве, я спустился к реке Алаш. Солнце уже почти скрылось, и в закатном освещении мелкие волны на речной поверхности напоминали стадо белых овечек, пасущихся рядышком с великанами-сарлыками — с ними были сейчас схожи большие черные камни, торчавшие из воды. С левого берега кто-то отплывал на лодке, нагруженной сеном.

Когда лодка приблизилась, я увидел, что ею правит старик. По всей вероятности, он очень устал, потому что лоб его блестел от пота.

— Давайте я вам помогу! — предложил я.

Мы стали выгружать сено и таскать его охапками наверх. Дед мне представился, но, соблюдая старинный народный обычай, не стану здесь называть его имени, дабы не накликать на нового знакомца беды. Дам еще прозвище, — например, Балдыжык, от слова — «балды» — топор.

— Где вы живете? — спросил я Балдыжыка. — Возле реки?

— Нет, — покачал головой лодочник. — Я с озера Кара-Холь.

— Вот как! Рыбачите, наверное, охотитесь?

— Ну конечно! — рассмеялся Балдыжык. — У нас все тут этим занимаются. Как же иначе?

И, словно почувствовав мой интерес ко всяким охотничьим происшествиям, он рассказал мне интересную историю.

— На нашем озере, — начал дед, — водится птица онгулук. Она довольно крупная, ростом с журавля. Голос у нее пронзительный. Увидит какого-нибудь зверя — сразу начинает кричать. И тогда все говорят: «Онгулук беспокоится, пора готовить ружья к охоте». Я был мальчишкой, когда однажды всполошились женщины, доившие у самого берега коров. Я подбежал к ним. «Смотри, — сказали они мне, — посреди озера что-то белое трепыхается. Видишь?» Я стал всматриваться вдаль. Там действительно происходило нечто необычное. Летели вверх брызги, кто-то бился в воде, доносился какой-то шум. Я соединил вместе два бревна, уселся на них верхом и, подгребая дощечками, поплыл на середину озера. Здесь изо всех бил плескалась большущая рыбина, то ныряя, то выныривая обратно. Сперва я ничего не мог понять, а потом вдруг заметил, что из рыбьей пасти торчит птичье крыло. Я глазам своим не поверил, но — клянусь! — это было именно так: рыба заглотила онгулука! Может быть, птица летела в поисках корма очень низко над водой или просто плавала по озеру. Тут-то ее и подстерегли острые рыбьи зубы. Есть такая пословица: «Жадное брюхо убивает хозяина». Рыба утомилась и затихла. На ветру шевелились высунувшиеся из ее рта онгулучьи перья. Я подплыл ближе и сделал попытку вытащить эту удивительную пару из воды к себе на бревна. Но прожорливая рыбина задергалась и спихнула меня в озеро. Я чуть не утонул, еле успел схватиться за свой плот. Греби мои унесло в сторону. Я с трудом добрался до берега.

— И что же дальше? — спросил я старика, недоверчиво улыбаясь, ибо смелые полеты фантазии в рассказах охотников и рыболовов занимают не последнее место.

— Через пять дней эту рыбу выкинуло на песок, — ответил Балдыжык. — Огромная была, ребра, как у барана, голова — прямо козлиная! — Дед широко развел руки в стороны, показывая размеры рыбины. — Вороны и ястребы скоро всю ее расклевали. А над озером долго летали потом белые перья онгулука.

— Да-а, — сказал я, — удивительная история! Спасибо.

Балдыжык задымил трубочкой и, помолчав, рассудительно заметил:

— Жадность никогда не приводит к хорошему. Ну, проглотила рыба онгулука. И что? Сожрать не сумела, только себя и птицу погубила.

Я с ним вполне согласился.

Мы вернулись к реке. По Алашу продолжали сновать маленькие белые волны. Но теперь они уже напоминали мне не овечек, а белые перья погибшей птицы онгулук, которая умела своим криком предупреждать людей о начале охоты…

Перевод с тувинского Э. Фоняковой.