Сибирский рассказ. Выпуск V

СЛЕДЫ НА СНЕГУ

В Нижнеангарск Галдан прилетел еще утром, здесь он сел в автобус и примерно через полчаса был уже в Северобайкальске, северном городке строителей Байкало-Амурской магистрали, расположенном на берегу древнего сибирского моря. На БАМ он приезжает не в первый раз, однако все прежние приезды были связаны с какими-то делами, и потому у него почти не оставалось времени, чтобы побродить по городку, посмотреть… Но нынче он не в командировке, и это приятно, тем более что спешить некуда: на железнодорожной станции ему сказали, что поезд в Новый Уоян идет в девять часов вечера.

Галдан до полудня ходил по городку, с интересом разглядывал высокие, в пять этажей, какого-то бледно-синего цвета дома, изредка останавливался, с тем, чтобы дать ногам передохнуть, а потом шел дальше. Он пообедал в рабочей столовой и скоро очутился на тихом, безлюдном в эту пору берегу Байкала. Сидел на сером мшистом валуне и, прищурившись, смотрел вдаль, на душе было спокойно и легко и не хотелось ни о чем думать. Незаметно для себя Галдан задремал, а когда очнулся, уже смеркалось, и небо над головой было не то яркое и глубокое, а серое и тусклое. Он поднялся с валуна, и медленно, то и дело проваливаясь в зыбучий песок, пошел на вокзал, а спустя немного оказался в вагоне, и подле него были люди, все больше молодые, гомонливые, и ему показалось странным, что они берут чистое белье: ехать-то здесь всего ничего — часа три, быть может. В свое время, когда учился в одном из московских институтов, он часто ездил в столицу и почти всегда обходился без постельных принадлежностей. — за которые надо было платить. Впрочем, чему же тут удивляться, люди нынче живут лучше. Галдан вспомнил, сидя в тамбуре и глядя в окошко, за которым на многие версты раскинулась таежная глухомань, еще и о том, как непросто было раньше попасть в Уоян. Разве что, если повезет, на вертолете… Ну, а если нет, то только верхом на лошади. Пока доедешь, растрясет всего.

Да, многое изменилось за эти годы, чудно, однако ж, что случившиеся перемены нынче кажутся обычными, люди не удивляются им, словно бы так и должно быть. В характере, что ли, нашем быстро свыкаться со всем, а пуще того, с комфортом. Галдан зашел в купе проводника, чтобы взять белье…

Но постель Галдану так и не понадобилась: только собрался подремать, как объявили, что поезд подходит к Новому Уояну. Народу на перроне было много, слышалась разноязыкая речь. Вокзала в Новом Уояне еще не было, а вместо него тут же, на перроне, стояли три вагончика, откуда то и дело выходили люди с рюкзаками да сумками. Помедлив, Галдан зашел в один из вагончиков; посреди него стояла железная печка, она дымила, и Галдан наклонился, поплотнее прикрыл раскаленную дверку. Чуть в стороне, за тонкой перегородкой шла бойкая торговля железнодорожными билетами. Галдан постоят возле печки, а потом вышел на низкое, наспех сколоченное из толстых досок крыльцо, глянул в ту сторону, где зажатый с боков высокими снежными гольцами лежал Байкал. На темном небе появилась луна, и в ее лучах море искрило, словно бы посеребренное. Галдан вздохнул и стал рассматривать поселок, который утопал в электрических огнях. Он помнил то время, когда здесь росли вековые деревья, а теперь они отступили, и на берегу Байкала появился поселок, в котором, как слышал Галдан, живет несколько тысяч человек, а скоро будет построен новый вокзал, и люди, приезжая сюда, станут отдыхать в теплых залах, и едва ли кто-нибудь из них подумает, что раньше здесь ничего этого не было, а шумело море и вековые деревья пошевеливали ветвями.

Когда Галдан, чувствуя в душе своей что-то странно щемящее, спустился по ступенькам крыльца, небо сделалось и вовсе темным, луна скрылась и пошел снег… Белые хлопья падали на серый, потрескавшийся бетон, таяли на лице, забивались под воротник куртки. Галдан поежился и тут увидел отца — он стоял в стороне от него и держал за ошейник большую рыжую собаку.

— Отец! — сказал Галдан.

Тот поднял голову, и подле губ у него промелькнула улыбка, но скоро исчезла.

У Галдана появилось такое чувство, что он приехал не на север Бурятии, где теперь живет отец, а в родную деревню, и он хотел бы сказать об этом своем чувстве, но отчего-то не сказал и лишь неуверенно посмотрел на отца и вздохнул.

Отец приблизился к нему, обнял, но тут же и отступил, словно бы застеснявшись, и, слегка нахмурившись, сделал знак следовать за ним, потом торопливо спустился с перрона на белую землю и углубился в тайгу…

Они недолго шли по узкой, пробитой в снегу, тропке, но вот отец обернулся, сказал:

— Дай сюда сумку.

— Зачем?.. Я сам…

Но отец не послушался, забрал у него сумку. Ему уж и лет немало, а он словно бы не хочет считаться с этим и все еще думает о себе как о сильном мужчине. И попробуй-ка сказать, что это давно уже не так, и он стал стар, и у него пошаливает сердце.

Мать Галдана умерла еще до войны, когда ему было всего четыре года, все заботы по семье легли на отца, но он никогда не жаловался на судьбу, упрямо и терпеливо нес свою нелегкую ношу. А когда началась война, оставил детей у старшей сестры…

— Ну, как там в городе жизнь-то? Как чувствует себя моя старшая сестра?

Галдан помедлил, собираясь с мыслями, сказал, что все хорошо, тетка не болеет и собирается в скором времени приехать сюда. И отец остался доволен и начал говорить о том, что и у него дела идут неплохо, завтра он отправится промышлять белку и соболя.

— А не хватит ли промышлять-то?.. — недовольно сказал Галдан. — Силы-то у тебя уже не те, а места здесь чужие, снежные, тебе придется нелегко.

Галдан не видел выражения лица у старика, но, кажется, тому не поправились слева сына, он что-то пробурчал под нос, и тотчас собака, которая неотступно следовала за ними, забеспокоилась, тихонько заскулила, а потом подошла к Галдану и, недовольно урча, обнюхала его. Галдан улыбнулся, он с малых лет привык к тому, что собаки у отца толковые и чутко реагируют на настроение хозяина. «Мои глаза и уши», — случалось, говорил про них отец, и это было верно.

Галдан не сразу, но вспомнил, что эту собаку зовут Булганом — Соболем, значит, а мать ее осталась на старом подворье и теперь сторожит их родной дом. Та собака совсем постарела, но отец не забывает ее, случается, приезжает в деревню и кормит бараньими костями.

…В доме младшего брата стол уже был накрыт, дымилась горячая похлебка. Галдан не виделся с отцом полгода. За это время отец вроде бы внешне не изменился, однако же при внимательном взгляде на него можно было заметить и что-то новое, появившееся в его облике. Он слегка похудел, черты лица стали острее и в глазах какое-то грустное выражение.

Галдан проснулся рано. Так велел отец. Нынче идти на охоту. Они наскоро позавтракали, стали собираться. Но тут начали подходить люди, все больше молодые, охотники, рыбаки… Заговорили о тайге да о северных реках, о том, что надо бы побережливее относиться ко всему этому. Они рассуждали как хозяева, это было приятно Галдану, и он не заметил, как втянулся в разговор. Изредка Галдан взглядывал на отца и видел заметное оживление на его лице. Старику трудно было усидеть на месте и он то и дело выходил в сени, а то вдруг начинал отмерять быстрыми шагами комнату. «Волнуется, — подумал Галдан. — Впрочем, перед охотой он всегда волнуется». Только прежде, и это тоже заметил Галдан, он не был такой суетливый и не подходил ежеминутно к поняге, проверяя, не забыт ли чего…

И такого вот тоже не случалось… Старик вдруг схватился за голову, потом вышел во двор. Его долго не было, когда ж он вернулся, лицо у него было и вовсе растерянное.

— Что-то потерял? — спросил Галдан.

Старик даже не посмотрел в его сторону. И в это время в избу вошла собака, держа в зубах старые болотные сапоги. Отец смахнул со лба дот, улыбнулся виновато. Галдан нахмурился. Он видел эти сапоги в сарае, и старик тоже видел, с утра они вместе как раз ходили туда и говорили, что надо взять их. Стареет отец. До охоты ли нынче, коль стал такой непамятливый, вдруг да и заплутает и не отыщет старые метки?..

Но он ничего не сказал отцу, не посмел, старик может обидеться и уж тогда вовек не простит.

Галдан знает: сразу же по приезде в Новый Уоян старик заключил договор с промысловым хозяйством и должен поставлять ондатру и белку, а также соболя. В лесу он построил зимовье на тот случай, если придется подолгу жить в тайге.

— Нам надо проверить его, — сказал старик, глядя на Галдана. — Дров заготовить, припасы завезти. Думаю, что в этом году будет много белки и соболя. Недавно выходил за деревню, видел следы пушных зверьков, есть даже тропки… — Он помолчал, снова посмотрел на сына: — А ты можешь не идти, если не хочешь…

— Вот еще! — нахмурился Галдан. — Пойду… Чего же я?..

Еще летом Галдан обещал отцу приехать на охоту, и старик все ждал его, а не то он уже давно был бы в тайге. Кстати, старик несколько раз звонил ему в город и все спрашивал, когда он приедет. И это тоже было нечто новое в характере отца, прежде он не был так настойчив.

Галдану отчего-то вспомнился его первый приезд в Уоян. Было это десять лет назад, когда вся страна заговорила о строительстве северной стальной магистрали. В зимнюю стужу он приехал сюда с молодежным строительным отрядом. Правда, не в этот поселок, а в старый Уоян, где, как знал, живут хамниганы[6].

Вертолет высадил его на площадке, разбитой посреди леса, чуть в стороне от поселка, и снова набрал высоту… Было уже поздно, гасли звезды в небе. И, пока Галдан дошел до поселка, стало темно. Он с трудом отыскал сельсовет, но на двери старого бревенчатого дома висел большой ржавый замок. Он помедлил и пошел дальше, раздумывая, что делать… Подул сильный ветер, и мороз усилился. Гостиницы тут или общежития наверняка нет. Можно было, конечно, чуть раньше уехать с парнями, которые прилетели с ним, и переночевать у них в палатках. Но ему хотелось поговорить с местными жителями, приглядеться к тому, как живут они. Вот и остался…

Он шел по улочке поселка, раза два встречал припозднившихся людей, спрашивал, где отыскать председателя сельского Совета, но те лишь понимали плечами. Галдан вовсе растерялся и уж подумывал, что придется ночевать под открытым небом. Странно, что и ночь эта казалась ему необычной, вроде бы была она суровее и непрогляднее всех тех, что видел в своей жизни. Вконец смутившийся, он подошел к какому-то большому, под тесовой крышею, дому с закрытыми окнами, помедлил, постучал в ставень. Долго прислушивался, не отзовется ли кто-нибудь. Не дождался. Прошмыгнул в калитку, поднялся на крыльцо, торкнулся в дверь. Оказалось незаперто. Сквозь щели пробивался желтый свет лампы. Он словно бы подмигивал и приглашал войти. И Галдан уж собирался так и сделать, негромко кашлянул и взялся за скобу, и в это время откуда-то выскочили две здоровенные собаки и с громким лаем набросились на него. Галдан вскрикнул и побежал назад, к калитке. И тут он услышал, как кто-то закричал: «Воры! Воры! Караул!..» А потом раздался выстрел из ружья, и Галдану почудилось, что пуля просвистела у него над головою, но, может, это было и не так вовсе, потому что Галдан был словно бы не в себе, не соображал, что с ним и куда он бежит в этакую темень. Когда же пришел в себя, увидел, что находится в глухом лесу и одежда на нем насквозь промокла. Надо было разжечь костер да обсушиться, а то и вовсе станет худо, задубеет одежда и покроется ледяной коркою. Но Галдан не курил и у него не оказалось при себе спичек. Он вздохнул, подумал с досадою: «Сам виноват… Надо было пораньше прилететь. Были же еще вертолеты. Так нет же, промешкал… А местные жители что ж, они, наверно, напуганы разговорами о том, что строители дороги изведут тайгу, зверей всех погубят и оставят их без промысла, которым занимались прадеды, деды, и они сами с малых лет».

А одежда меж тем покрылась ледяною коркою, и Галдану ничего другого не оставалось, как идти обратно в поселок. Помедлив, он так и сделал. И, окруженный собаками, которые, не переставая, лаяли на него, Галдан подошел к сельсовету, поднялся на невысокое крыльцо и надавил плечом на дверь… Кажется, он сломал замок, весь дрожа от озноба, ввалился в избу и упал возле печки, К счастью, в сельсовете было натоплено, и спустя немного озноб плошал. Галдан почувствовал себя лучше, разделся и развесил одежду на стульях.

Чуть свет его разбудил председатель сельсовета. Им оказался один из самых старых хамниганов, нерослый, худой, с редкими черными волосами на подбородке. Узкие глаза его недружелюбно блестели, когда он сказал:

— Это что же получается? Без спросу зашли в сельсовет, сломали замок… Я обязательно доложу про вас начальству. Черти что!.. Уж очень много появилось в последнее время в нашей тайге людей, навроде вас, которые ни с чем не хотят считаться. — Галдан попытался объяснить, кто он и зачем приехал сюда, но старик не захотел и слушать: — А чего искать меня? Я все равно не был вчера дома, ездил в гольцы проверять оленье стадо.

— Я бы, конечно, не сделал так, но… — виновато проговорил Галдан. — Зашел в какой-то дом, хотел попроситься переночевать, а на меня набросились собаки. Потом кто-то стрелял. Странные люди. Нашли вора!..

— Еще легко отделались!.. — усмехнулся старик. — А что до воров, так… Вон в прошлом месяце лошадей украли, а позавчера зашли в один дом и утащили ружье и охотничий нож. Так что воры есть нынче. Понаехали!.. До недавнего времени мы двери-то не закрывали в избах. Привычки такой не было.

Взгляд у старика был тяжелый, давящий какой-то и Галдану сделалось не по себе, но все же он поднял голову, и старик не выдержал его взгляда, отвернулся.

— Нельзя каждого нового человека принимать за вора, — сказал Галдан. — Пора привыкать к людям… Скоро у вас тут начнется такое строительство… фабрики появятся, заводы… Так что привыкайте жить среди людей.

Старик сделал вид, что не услышал, о чем идет речь, однако ж это было не так, и потому, как глаза у него пуще того сузились и сделались колючими, злыми, Галдан понял, что он все услышал. В тот раз Галдан побывал во многих местах, где пройдет железнодорожная магистраль, и везде ему чудились глаза старого хамнигана, и на душе делалось неспокойно.

С тех пор прошло десять лет, уже проложена северная железная дорога, построено немало новых городов и поселков, многое забылось за это время, а вот глаза старика хамнигана все еще помнятся… Вот и теперь он мысленно увидел их, вздрогнул от неприятного ощущения, и это не осталось незамеченным.

— Что с тобою? — сказал отец. — Ты вроде бы с лица спал… Может, устал с дороги и не пойдешь со мною в тайгу? Так ты скажи, я пойму…

— Нет, нет, — испугался Галдан. — Я ж специально для того и приехал, чтобы день-другой побыть с тобою.

— И ладно, — сказал отец. — Значит, скоро и тронемся…

Их было четверо, отец с Галданом и двое русских парней. Машина подвезла их к самому подножию высоченной горы, поросшей низкорослым, почти карликовым на самой вершине ее, лесом. Вообще-то поначалу они решили взять с собою еще и собаку, но потом раздумали. Раньше времени собаке в лесу делать нечего, может распугать белку, и та уйдет. Случалось и такое.

Того парня, что постарше да в плечах пошире, звали Егором, а светловолосого, с большими голубыми глазами — Пашкою. У них была лицензия на отстрел зверя, и они хотели взять его, будь то сохатый или изюбр, до начала белкования. И теперь негромко говорили о том, где лучше всего это сделать, на какие солонцы надо будет сходить.

А потом они заговорили, какою тропою нынче идти до зимовья: тою ли, что протянулась до самой вершины, или же идти в обход горы. Галдан слушал, ловил на себе обеспокоенные взгляды парней и долго не мог понять, что тревожит их.

— Лучше, конечно, идти в обход. Земля уже подмерзла, и болото не страшно, — сказал Егор, поглаживая ладонью рыжие, обвисшие у рта усы.

— В случае чего, и шесты там есть, я еще в прошлом году сделал, — проговорил Пашка. — Так что ничего страшного…

Отец молчал и только изредка поглядывал на сына, словно бы ждал, а что скажет он. Но Галдану нечего было сказать, для него тайга в диковинку, он и не знает ее вовсе. К тому же он вдруг понял, отчего в глазах парней то беспокойство, с каким они смотрели на него. Конечно же, те думают, глядя на него, располневшего и не больно-то поворотливого, что он не выдержит трудного пути, раскиснет. «Ну уж нет! — мысленно сказал Галдан. — Я еще…» Не скоро, но он все-таки совладал с досадою и спокойно произнес:

— Пойдем так, как лучше. И не бойтесь вы за меня. Я, слава богу, походил по земле…

— Тем лучше, — обрадовались парни и стали пристраивать за спины большие, пуда до два, рюкзаки.

Отец едва приметно улыбнулся, и Галдан догадался, что отец оттого и не принимал участия в разговоре, что ждал, как решит сын. И как он решит, так и будет.

«Хитер старый», — усмехнулся Галдан, становясь на тропу.

Они долго шли, огибая деревья, цепляясь ичигами за колючую, жесткую чепуру. Галдан взмок, пот ручьем катился по лицу, шее, во рту сделалось сухо и вязко. «Лишь бы не отстать, — шептал Галдан. — Лишь бы… Не дай-то бог признаться, что уже невмоготу идти. Стыдно перед отцом!..»

Галдан не знал, сколько времени они уже идут, но в какой-то момент почувствовал, что стало легче идти и дыхание сделалось ровнее. И он приободрился: «Вот так-то!.. Нет уж, я еще могу…»

Неяркое, словно бы чуть подостывшее солнце заметно сдвинулось к югу, когда они остановились, скинули рюкзаки и разожгли на отшибе от деревьев костер.

Отец улыбался, поглядывая на Галдана, и по всему чувствовалось, что он был доволен сыном. Он, конечно же, знал, что туго пришлось нынче Галдану с непривычки, но тот не сломался, выдержал все тяготы пути. И это было приятно.

Стояла тишина, чуткая, настороженная, какая бывает только, когда зима встречается с осенью, а деревья уже освободились от листьев и теперь слегка вздрагивают от предчувствия надвигающихся холодов.

Галдан был благодарен отцу за то, что тот взял его с собою в тайгу. «Он, наверное, хочет поучить меня кое-чему, — подумал он. — Считает, поди, что я уж все позабыл и в тайге не сделаю самостоятельно и шагу. Что ж, может, он и прав. Интересно все-таки… Вот и у меня есть дети, и я тоже до глубокой старости все буду считать их маленькими и при случае поучать?.. Наверное, так и будет».

Галдан хотел поделиться с отцом своими раздумьями, но в это время Егор, а он находился чуть в стороне от костра и, нагнувшись, что-то разглядывал на земле, крикнул:

— Бабай, идите-ка сюда!..

Отца в поселке все зовут «бабаем», и это знак уважения к старому человеку, признательность ему за все то, что и теперь еще делает для людей.

А когда отец и Галдан приблизились к Егору, тот сказал:

— Видите на снегу след человека?

— Да, вижу, — с беспокойством в голосе произнес отец. — И не один, двое их было, они спустились с горы и пошли дальше по нашей тропе.

Галдан пригляделся: один след был широкий, уверенный, видно, что шел молодой, а второй — семенящий какой-то, словно бы спотыкающийся, то был человек постарше…

Недавно выпал снег, но он скоро растаял, и все следы на земле отпечатались четко.

— Мне кажется, эти люди прошли здесь совсем недавно, а может, и утром, — сказал Егор. — Но почему они держат путь на наше зимовье? А ведь там продукты, заготовленные на зиму, сушеное мясо, консервы, сахар, мука…

Они наскоро перекусили, засыпали горящие головешки землею и снова встали на тропу. Идти Галдану теперь было много легче, чем прежде, одно только беспокоило, что шли они нынче по чужому следу.

Уже смеркалось, когда они подошли к зимовью. Егор первым делом проверил, все ли на месте. И остался доволен:

— А то двое-то только посидели в зимовье, передохнули и двинули дальше.

— А чего ты хотел? — усмехнулся отец. — Это ж охотники, настоящие таежные люди, они чужого не тронут.

Егор кивнул, взял ведерко, сбегал куда-то, должно быть к ручью, который протекал поблизости, принес воды, а потом растопил печку. Отец предложил ему отдохнуть, но Егор, видать, не умеет сидеть без дела, вот он уже опять вышел из зимовья, начал рубить сухостой.

Галдан вспомнил: братишка говорил про Егора, что он толковый мужик, мастер на все руки, дом свой отделал куда с добром: и ставни у него резные, с украшениями, и ворота расписаны — глаз не оторвешь.

Приехал он из соседней области, но очень скоро обжился на новом месте и теперь всем говорит, что здешний, с малых лет на этой земле. У него широкие скулы и узкие, со всегда усмешливым прищуром, глаза, и не скажешь сразу, что он русский.

Пашка мало похож на своего приятеля: легкий, подвижный, и нет в нем той основательности, которая заметна в каждом движении Егора. Приехал он сюда из Москвы с первопроходцами БАМа, тут и остался, когда железная дорога была построена. Закончил курсы шоферов и трактористов, женился, построил себе дом, приобрел меховую шубу, унты, выделанные из оленьей шкуры, и живет себе… И в Москву не собирается уезжать, потому как чувствует себя коренным сибиряком. Впрочем, это, наверное, не совсем так, по натуре он мягок и ружье-то в руках не умеет держать. Но это не мешает ему бродить с охотниками по тайге, слушать их побывальщины и помогать им чем только может.

— Завтра с утра надо пройти по своему участку, — сказал отец. — Посмотреть, есть ли соболь да белка. Но ни в коем случае нельзя стрелять. Вот как ударят морозы, да пройдет еще неделя после того, тогда и начнем охоту.

Он посмотрел на парной так, словно бы ожидал, что они начнут с ним спорить. Но никто и слова не сказал против, и Галдан понял, что отец теперь думает о тех, что прошли незадолго до них по тропе. Он, кажется, боится, что она начнут охоту раньше времени.

Но вот он обернулся к Галдану, спросил:

— Как нынче в Кижингинской долине, слыхать, опять появились волки?..

— Да… За день до моего отъезда зарезали двух баранов и ямануху.

— Что творится! И это в наше-то время, когда на полях и в степи работают трактора и машины. Хитер зверь и ничего не боится. Да и охотиться на волков у нас нынче мало кто умеет.

— В Умхайте, на твоей родине, теперь работает охотинспектором новый человек. Ты его должен знать.

— Кто же это?..

— Цыдыпхэн.

— А-а, конечно, знаю. Значит, вернулся в родные края? Это хорошо. Так что, я думаю, односельчане сумеют управиться с волками.

— Цыдыпхэн передавал тебе привет. А еще он просил узнать, не сможешь ли ты приехать и помочь…

— Можно было бы. Но только через месяц, когда выйдет срок моего договора с охотконторой. — Отец помолчал, сказал негромко: — В прошлом году близ Умхайте, в степи, я добыл пять волков. Но один ушел, матерый зверь. Он, поди, теперь стал вожаком.

— Что? Что?.. — спросил Пашка.

Галдан думал, что он задремал, а оказывается, тот внимательно слушал, о чем они говорили.

— Да нет, так… — уклончиво сказал отец.

Они поужинали, разобрали постель, но спать еще долго не ложились.

— Бабай, отчего вы никогда не рассказываете, как воевали? — спросил Пашка. — Интересно бы послушать. Кстати, вы где воевали?

— В сорок первом под Москвой…

— Что вы говорите! Там погиб мой дед.

— Да, много людей там сложило голову. Я и сам не пойму, как остался жив. — Отец помедлил, затем продолжил: — Под Москву нас привезли в середине октября прямо из Сибири. Велели занять позиции на передовой. Не успели мы вырыть окопы, как на нас пошли фашистские танки. Бой был страшный, многих ребят мы недосчитались. В на следующий день были бои. И еще через день… У нас не хватало боеприпасов, гранат и тех не было. Так что против танков мы применяли бутылки с зажигательной смесью. А потом придумали… Разложим возле окопов сухой валежник, набросаем сверху соломы и ждем, когда пойдут танки… А когда они приблизятся к нам вплотную, мы поджигаем тот валежник. Так и отбивались от танков. Немцы долго не могли понять, что это за новое оружие у нас появилось. И, правду сказать, побаивались нас. Так-то!.. А командарм был доволен нами, молодцы, говорил, сибиряки, хорошо воюете, с умом.

— А что же дальше? — нетерпеливо спросил Пашка, когда отец замолчал.

— Дальше-то?.. Когда разбили под Москвой немцев, очутился я под Ленинградом. Там закончил школу снайперов.

— Наверно, много фашистов уничтожили?

— Может, и так… Но были и лучше меня. Помню одного снайпера из хамниганского рода. Наверняка здешний. Вот воевал мужик! Я был знаком с ним накоротке. Но теперь, к сожалению, не помню, как его звали. И вряд ли при встрече с ним узнал бы его.

Старик вздохнул, накинул на плечи шубу, вышел из зимовья. Но парни словно бы не заметили этого, все так же сидели, сосредоточенно глядя перед собою. Галдан посмотрел на них и понял, что сейчас они думают о тех далеких годах… Сам он тоже размышляет о давнем, и горько на душе делается, и трудно. Много чего пришлось пережить ему! И голодал-то он в то военное лихолетье, и страдал от душевной боли, когда видел, как возвращались искалеченные на войне люди, а потом, пожив недолго, умирали. А разве же забудешь, как падали в обморок женщины и в беспамятстве рвали на голове волосы, когда получали похоронки на мужей!..

Зашел отец, поежился:

— Звезды яркие-яркие и луна чистая, белая. Знать, к сильному морозу.

Его, кажется, не услышали, но он не обиделся, посмотрел на Галдана и опять подумал о том, мучавшем его уже многие годы: помнит ли сын все то, что случилось с ними в сорок пятом? А если помнит, то простил ли?

Старик не однажды намеревался спросить об этом, да все не осмеливался.

А Галдан не забыл, нет, он ничего не забыл. Случилось это осенью сорок пятого года. Война уже закончилась, но отца все не отпускали и он служил в Ленинграде. Вот оттуда-то и пришла телеграмма: дескать, ждите, скоро буду…

Надо ли говорить, как хорошо было на душе у маленького Галдана! Задолго до приезда отца он выстирал свою одежонку и теперь ходил чистенький и все рассказывал дружкам-приятелям про отца: какой он у него хороший, да сколько фашистов уничтожил из своей боевой винтовки…

И вот наступил день, когда тетка позвала соседа, чтобы зарезал по такому случаю барана. С утра во дворе собралось много народу и все были оживленны и говорили о войне, вспоминали, каким славным парнем был до войны отец Галдана. Но только к вечеру во двор забежали мальчишки и, запыхавшись, сообщили, что за деревней на проселочной дороге они заметили облачко пыли. Значит, едет!..

Ноги сделались непослушными, вялыми какими-то, когда Галдан увидел смуглолицего человека в гимнастерке, а подле него молодую женщину с большими синими глазами. Он не сразу узнал отца, а когда узнал, не нашел в себе сил подойти к нему, так и стоял и смотрел, как они зашли в дом. И уж потом поплелся следом за ними.

— Знакомьтесь, это моя жена, — сказал отец.

Галдан к тому времени уже пришел в себя, у него радостно светились глаза и он не сразу понял, о чем сказал отец, и очень удивился, когда увидел на лицах присутствующих растерянность и смущение, а потом услышал недовольный голос тетки:

— Приезжие, по нашему старому обычаю, никогда раньше хозяев не говорят о своих новостях.

Он внимательно посмотрел на отца, а потом на ту женщину, и обидно сделалось ему, и горько, и он хотел убежать, но отец взял его за руку и притянул к себе.

Рано утром отец и молодая женщина пошли на речку купаться. А потом они долго лежали на песке и загорали, а деревенские мальчишки с усмешкой говорили Галдану:

— Чего это они, а?.. Совсем уже стыд потеряли.

В полдень, когда тетка убирала со стола, отец сказал ей едва ли не с досадою в голосе:

— Если бы не она, я б, наверно, не выжил… А вы так принимаете ее… Нехорошо!

— А что я?.. — ответила тетка. — Да я не против, живите как знаете. Только вот ребенка жалко. Он никак не привыкнет, что отец вернулся не один, и переживает. Ты бы хоть поговорил с ним, может, он и оттает.

Но отец так и не поговорил с Галданом. А через неделю он оседлал председателева коня и поехал в райцентр, в военкомат. Вечером того же дня этот конь проскакал по деревенской улице и был он без седока, а седло сползло набок. Галдан увидел, забежал в избу и через минуту-другую они с той женщиной торопливо обогнули скотный двор, вышли за околицу деревни и тут увидели отца — он лежал на земле, весь в крови, и, кажется, был пьян…

Впрочем, после этого случая Галдан ни разу не видел отца не то чтобы пьяным, а даже слегка выпившим. А скоро он и та женщина уехали в Ленинград, отец прослужил там еще год и вернулся домой уже один.

Галдан никогда не говорил с отцом о той женщине. И неудобно было, и совестно, понимал, что из-за него отец так и остался в бобылях. Нет, он не обижался на отца, и зря тот переживал и думал, что виноват перед сыном. Не было никакой вины, он сам придумал ее.

— Пашкин дед погиб на войне, — негромко сказал Егор. — И мой тоже… Не вернулись с войны и братья отца, молоденькие, еще не успели жениться. А теперь я один ношу их фамилию.

— Страшное это дело, война, — сказал старик, положа руку на плечо Пашке.

Они так и не заснули до самого утра, говорили обо всем, что волновало их, тревожило.

А на рассвете Егор с Пашкою ушли искать следы зверя. Быть может, им повезет и они добудут сохатого или изюбра. Если же не сумеют отыскать звериные следы в буреломах и чащобах, то спустятся к Нижней Ангаре, куда зверь приходит на водопой.

Спустя немного вышли из зимовья и отец с Галданом, чтоб посмотреть, есть ли нынче соболь да белка, а заодно и запастись дровами.

Они пришли в зимовье в полдень. Егорки с Пашкой еще не было. Не появились они и к тому времени, когда начало темнеть. И отец забеспокоился:

— Куда парни подевались? Я же просил их вернуться до заката солнца.

— Не волнуйся, все будет хорошо.

— Дай-то бог!.. Только бы они не перешли на ту сторону Нижней Ангары, там заповедник… Представляешь, какой поднимется шум, если Егор с Пашкой подстрелят зверя на территории заповедника?.. Но да неужто у них ума не хватит сообразить, что можно делать, а чего нельзя?.. Во всяком случае, Егор-то должен знать, что там, на территории заповедника, никакая лицензия не поможет.

Старик вышел из зимовья, долго стоял и слушал… Но было тихо, и тогда он решил развести костер, подумав, что если парни заблудились, то, увидев огонь, пойдут на него.

Он так и сделал. Появился Галдан, и старик сказал все с тем же беспокойством в голосе:

— А если парни наткнутся на медведя? Нынче орехов да ягод было мало, он не нагулял жир и оттого не ложится в берлогу. И бродит по тайге злой, страсть…

На рассвете отец с Галданом отыскали на снегу следы Егора и Пашки и пошли по ним. Ближе к полудню спустились к Нижней Ангаре, а потом перешли на ту сторону. Здесь решили передохнуть, но только прислонили ружья к сухостойному дереву, как раз за разом прогремели три выстрела. Тревожное эхо пронеслось над тайгою, и не успело оно затихнуть, как старик с сыном уже снова, то и дело запинаясь о пни и гнилые лежаки, шли в ту сторону, откуда стреляли.

— Парни, кажется, заблудились и теперь подают нам сигналы, — сказал старик, но сказал не очень-то уверенно, знал, когда стараются привлечь к себе внимание, обычно стреляют с большими паузами между выстрелами, а тут все было как раз наоборот.

Но вот над тайгою, в той стороне, куда они шли, поднялся синеватый шлейф дыма.

— Это наверняка наши ребята, — весело сказал Галдан, — жарят печенку.

— Не знаю, не знаю, — хмуро ответил отец.

…Они подошли к костру. Возле высокой разлапистой ели, у самого изножья ее, вытянувшись на спине, лежал Пашка. Старик подошел к нему, дрожащей рукою прикоснулся к его голове и увидел, что нога у Пашки перевязана.

— Что случилось?

— Вот этот человек спас нас, — сказал Егор и подвел отца к старику, который сидел на корточках чуть в стороне от костра, в березняке, и снимал шкуру с большого, с огромной оскаленной пастью, медведя.

В это время Пашка застонал, попытался приподнять голову и не смог.

— У него высокая температура, — сказал Егор. — И он часто теряет сознание.

Отец пожал старику руку и снова подошел к Пашке. Возле него оказался и Егор, проговорил виновато:

— Вчера мы шли по следу изюбра, и Пашка в буреломе за что-то зацепился ногою, ну и… Короче, с того часа у него и началось… Я шел по тропе, нес на спине Пашку, как вдруг на нас напал медведь. Я даже ружье не успел взять в руки, думал, что все, конец… Но тут прогремел выстрел, я медведь упал прямо у моих ног.

Егор отошел к костру, снял с тагана манерку с кипятком, спросил у отца Галдана:

— Будете пить чай, бабай?

— Угости своего спасителя, я еще успею.

— Но он не хочет, отказывается. И сын его тоже отказывается.

Галдан только теперь заметил парня, который стоял подле старика и смотрел, как тот освежевывает тушу зверя. Но вот старик выпрямил спину, подошел к отцу Галдана:

— Возьми селезенку медведя, обложи ею то место на ноге у парня, где пуще всего болит. Сымет боль…

Отец Галдана так и сделал, а потом с благодарностью посмотрел на старика: у того было узкое темное лицо с жиденькой бородкою, и он догадался, что перед ним человек из рода хамниганов.

Пашка опять застонал.

— Потерпи малость, — тихо сказал отец. — Скоро боль уйдет. — Обернулся к Егору: — Хорошо бы сегодня добраться до зимовья. Там у меня и аптечка есть. Перевязал бы как следует, сделали бы дощечки вместо гипса. На фронте и не такие напасти случались, а мы ничего… выжили!

Пашка открыл глаза:

— Бабай, это вы?

Скоро он заснул.

— Это хорошо, — сказал, подойдя, старик хамниган. — Сон для него как лекарство.

— Да, конечно, — согласился отец.

Галдан пристальнее вгляделся в старого хамнигана и тут вспомнил, где видел его. Конечно же, это был председатель сельского Совета в старом Уояне. Он сильно изменился и пуще того постарел, однако же взгляд его узких глаз все тот же острый.

А старик меж тем испытующе посмотрел на отца Галдана и едва приметно улыбнулся. Тот, кажется, заметил этот его взгляд и тоже улыбнулся.

— Вы вроде бы говорили что-то о прошедшей войне. Значит, вы тоже?..

— Да, воевал, — сказал отец Галдана. — Сначала под Москвой, потом под Ленинградом, а закончил войну в Берлине.

— Так это вы?.. — Старик заволновался, стал тереть рукавом полушубка глаза, а когда немного успокоился, сказал чуть слышно: — Больше сорока лет прошло, а я узнал вас… узнал… Помните, мы встретились с вами близ Гатчины в штабе дивизии?

— Значит… значит… — Теперь заволновался отец Галдана, в лице у него что-то дрогнуло, жилочка какая-то: — А я только вчера рассказывал о вас парням.

Он подошел к старику, обнял его, спустя немного спросил:

— Ну, как жизнь-то?..

— Да ничего вроде бы… живу… А вы, помнится, говорили, что родом из степных краев. А здесь как очутились?

— Приехал к младшему сыну в Новый Уоян. С ним теперь и живу. — Повернулся к Галдану: — А это мой старший. Познакомьтесь.

Старик посмотрел на Галдана, едва приметно кивнул:

— Агдыреев, — и через минуту-другую уже спрашивал у старого фронтового товарища: — Так сколько же вам теперь лет?

— Семьдесят пять…

— И мне столько же… Быстро же летит время!

— Да, быстро. А жаль. Время-то нынче какое… Жить бы да жить. Вон у вас и железную дорогу построили, и поселки выросли… А сколько новых домов понастроили в деревнях!

— Это верно, что понастроили, только кто же станет жить в них? Весь наш род, к примеру, собирается откочевать в Муйскую долину, где зверь еще не так напуган, и белка есть, и соболь.

Старик заметно помрачнел, отец Галдана заметил это и, чтобы отвлечь его от нелегких мыслей, спросил, показывая на паренька, который стоял подле них:

— А это кто же, внук ваш?

— Да нет, не мой… Внук старшего брата, года три назад его задавил медведь. И теперь я вожу парня по тайге, учу разным премудростям. Сам-то я нынче служу в заповеднике егерем.

Галдан внимательно слушал разговор стариков, а когда они замолчали, подошел к егерю, сказал:

— А я ведь вас знаю. Я приезжал в старый Уоян еще в те дни, когда БАМ только начали строить. Вы тогда работали председателем сельсовета.

— Было такое… — улыбнулся старик. — Но как вы могли запомнить? Вон сколько времени прошло.

— Но вы-то с отцом помните…

— Хы, сравнил, — усмехнулся. — Тогда была война. Кто смотрел в глаза смерти, тот не забудет своих товарищей, что б ни случилось. — Он помолчал, спросил все с той же усмешкой: — Случаем, это не ты ночевал тогда в сельсовете?

— Я…

— Вот как!.. Встретились… А знаешь, кто стрелял в ту ночь чуть повыше твоей головы? Агдыр, отец этого парня. — Пашка не то спал, не то дремал. — Он со своим товарищем выследил изюбриху и пошел по ее следу в заповеднике. Тогда-то и сломал ногу. Поделом!

— Значит, вы следили за нами? — спросил Егор.

— Может, и так, — уклончиво сказал старик. — А не то медведь поломал бы вас. Вот что… В другой раз встретитесь со мною, не прощу. — Старик взял прислоненное к дереву ружье, закинул его за спину, обнял отца Галдана: — Мне надо идти. Дорога впереди длинная. Я дарю вам медвежью шкуру. Пригодится. Может, еще когда-нибудь мы и встретимся. Баяртай![7]

Не прошло и минуты, как старик с племяшом скрылись за деревьями, и только следы на снегу остались. Зашевелился Пашка, приподнялся на локтях:

— Я, кажется, поспал маленько. А боль в ноге вроде бы меньше стала. Может, мне подняться?..

— Лежи, лежи, скоро пойдем, — сказал Егор.

Отец Галдана срубил березку, наскоро смастерил сани, парни перенесли на них Пашку, а освежеванную тушу медведя положили на другие сани.

Поднялся ветер, пошел снег, и скоро не стало видно следов на земле. «Но да бог с ними, с этими следами, — подумал Галдан. — Важно то, что на душе, в людской памяти… Те следы никакая пурга не занесет».

Он думал об отце и его фронтовом товарище, и на сердце у него было легко и спокойно.

Перевод с бурятского К. Балкова.