Скорость. Дарьяльский дрифт

Глава 16

Утренний туман ещё цеплялся за скалы, когда я завёл Дуремара. Мотор отозвался ровным гулом — после вчерашних мучений карбюратор наконец-то работал как часы.

— Ну что, дружище, готов? Проверим сегодня твои нервы? — похлопал я по приборной панели.

Лёня, доедая на ходу бутерброд с салом, недоверчиво хмыкнул:

— Ты с кем разговариваешь — с машиной или со мной?

— Конечно, с машиной. Вчера, когда ты орал благим матом и взывал к небесам, я понял, что нервы у тебя стальные, — я с улыбкой передразнил Лёню.

— Ой-ой-ей, посмотрите на нашего смельчака. Перестань ёрничать! Вчера ты чуть не оставил нас без машины, а сегодня опять за своё?

— Вчера я ошибся в расчётах. Не учёл вес дополнительной запаски в багажнике, канистры с бензином, твоего инструмента и ремкомплекта.

— А что, сегодня будет по-другому? Мы всё это оставили?

— Сегодня знаю точную снаряжённую массу. И углы спусков, подъёмов. Они вот здесь записаны, вместе с данными из справочников, — я показал листок, приколотый к вымпелу «По заветам Ильича» под зеркалом заднего вида.

Это была рукописная таблица, с которой просидел часа три после предыдущего выезда накануне.

Вчерашний маршрут тоже начался с холодного расчёта. Я специально выбрал тот самый участок маршрута,

где был крутой подъём в русле высохшей реки с подвижными камнями.

В том месте в первый день мы с Дуремаром едва не устроили там великий камнепад.

Хотя Лёня настойчиво предлагал ехать по другим, новым участкам, где будет проходить ралли, всё же настоял на своём.

Когда мы добрались до подъёма, я заглушил двигатель и снял листок с расчётами.

— Слушай внимательно, мой дорогой сердцу штурман, — сказал я Лёне перед стартом. — Будешь засекать время, как дам команду.

Объяснил, что с каждым разом буду по чуть-чуть прибавлять скорость. Будем подниматься и там же спускаться.

— Это ещё зачем?

— Чтобы узнать предельную скорость, на которой можем взобраться на этот подъём. Без риска для себя и тех, кто идёт сзади.

Лёня недовольно пробурчал, что лучше заняться делом, чем писаниной.

Первый заход сделали на минималке — двадцать км/ч. Машина шла ровно, но из-под колёс всё равно выкатилось несколько камней.

— Ну как? — Лёня записывал наблюдения.

— Мало. Давай двадцать пять.

На втором проходе я уже чувствовал, как грунт начинает «плыть» под колёсами. Один валун, сорвавшись, с грохотом покатился вниз.

— Чёрт, перекрыли въезд, — скривился Лёня, оглядываясь на перегородившую тропу глыбу, застрявшую ровно посередине, — придётся оттаскивать. Может, ну его? Поедем по маршруту дальше.

Но я не соглашался. Мы взмокли до нижнего белья, но валун откатили.

— Этот вырвался случайно. Смотри.

Я запрыгнул за руль, дождался, пока Лёня усядется в свой ковш, и поднялся по подъёму идеально.

Потом стали взбираться ещё раз.

В какой-то момент я дал газу на подъёме, передние колёса на кочке подскочили, и УАЗик буквально встал на дыбы.

Я почувствовал, что ещё немного — и мы бы опрокинулись назад.

— Саня, Боже мой! Мы сейчас улетим назад! — орал, как исступлённый, мой штурман, когда Дуремар замер в нелепой позе на пару секунд.

Признаюсь, мне тоже в тот момент было страшновато. Разумом я понимал, что шлемы и каркас безопасности нас защитят, а вот на уровне инстинктов адреналина я хватил будь здоров.

Я мгновенно убрал ногу с газа и отжал сцепление.

— Фух… Я это запомню.

— Давай ещё раз, — сам предложил Лёня, когда мы немного успокоились и отошли от произошедшего.

Он это мотивировал тем, что нельзя заканчивать тренировку на неудаче. Иначе страх останется на всю жизнь.

Я согласился.

К вечеру мы прошли этот участок уже восемь раз.

В голове сложилась чёткая карта: вот здесь через пятнадцать метров будет скрытая выбоина — переносим вес на левые колёса.

Вот здесь на нейтралке, вторая и сразу газ. А ещё через два больших валуна отключить дифференциал на десять секунд.

Маленькие мелочи складывались в большую общую картину. Вернувшись в лагерь, я тщательно записал в блокнот ощущения от той тренировки и даже порисовал камни, машину и дорогу.

— Так, сегодняшний план, — Лёня развернул передо мной испещрённую пометками стенограмму. — Тот же маршрут, но проходим его как финальный спецучасток. Без ошибок.

Это наша третья тренировка на том же участке.

— Лёня, ты готов?

Дуремар рыкнул в ответ первым. Я включил первую передачу.

— Как пионер! Всегда готов! Только если обещаешь, что больше не будешь пробовать на машине исполнить сальто-мортале, — немного меланхолично и обречённо ответил мой напарник.

— Обещаю, — твёрдо заверил я.

Первые километры прошли на автомате — руки сами помнили каждое движение.

На опасном подъёме я держал ровно тридцать три км/ч — ни одного лишнего камешка не вылетело из-под колёс.

— Хрена себе, да ты его приручил, — удивлённо пробормотал Лёня.

— Не его. Себя.

На узком серпантине, где вчерашний Саша Каменев на Дуремаре еле пролез, сегодняшний шёл уверенно.

Я мысленно отмечал и узнавал каждую особенность дороги, будто читал знакомую книгу:

— Сейчас будет выбоина — переносим вес…

Лёня начинал пялиться в свою стенограмму:

— Тут этого нет!

— Знаю, — улыбался я, уже чувствуя, как машина плавно перекатывается через неровность, — внимание, поток ветра!

Ровно через три секунды, как и рассчитывал, в лобовое стекло ударил резкий порыв ветра.

В расщелине всегда ветер. Всегда!

Дуремар лишь слегка дрогнул, продолжая держать курс.

— Ты что, ветер тоже предсказываешь? — Лёня ухмыльнулся, — охренеть, ты гидрометцентр! Ты того? Шаманишь?

— Нет. Просто запомнил.

На выходе из поворота, где дорога казалась идеально ровной, я заранее подготовился к рыхлому грунту — слегка сбросил газ, позволив машине «вплыть» на опасный участок.

— Слушай, а если… — Лёня не успел договорить, как я уже повернул голову к нему, продолжая вести машину вслепую.

— Если что?

Спросил я его с зажмуренными глазами.

— Да ты сдурел, что-ли?.. глаза-то открой! Не пугай меня, Саня!

Я рассмеялся, но не стал признаваться, что уже несколько минут действительно ехал по памяти, проверяя, насколько точно тело запомнило каждую неровность дороги и соответствующие ей движения руля.

Лёня долго молчал. Потом сказал:

— Братан, прости, что вчера кричал. Я не знаю, кто ты — демон или ангел на этих дорогах, на чьей стороне воюешь, но в этих ралли я с тобой! До конца!

Он показал на мои посечённые стеклом руки. Никто, кроме него, не догадывался, что я получил эти царапины и шрамы в смертельной схватке в подъезде.

Марине и профессору Ковалёву я сказал, что лазил в двигателе Дуремара и случайно поцарапался.

Мне было приятно услышать такое от прожжённого водилы-шишиги, который проехал и Крым, и Рым, и медные трубы.

— Да ладно тебе, Лёнь. Че ты? Расслабься. Всё нормально. Я просто водила, такой же, как и ты.

— Ага… такой же…

Эх, Лёня, Лёня. Я тебе ещё не рассказывал, как я вертел с прибором всю мафию чёрных букмекеров и как всё КГБ гонится за мной из-за их же аферы с иконами.

А ты говоришь «ангелы и демоны» — тут, на Земле, по ходу, похлёстче схватки случаются.

Возвращаясь в лагерь, я ловил себя на мысли, что теперь чувствую дорогу не просто как водитель — как часть машины.

Каждый камень, каждый поворот, каждый коварный участок стали продолжением моей собственной памяти.

И только одно тревожило — этот чёртов карбюратор, который сегодня снова дал о себе знать лёгким подёргиванием на подъёме.

Но вслух я об этом не сказал. Не хотел портить настроение Лёне.

Ветер в горах, как всегда, знал больше нас.

Он шептал что-то в расщелинах, пока мы спускались к лагерю.

Я прислушивался к природе.

Он завывал, будто предупреждая меня: «Будь лучшим из лучших, будь внимателен, мы не прощаем ошибок. Нам пофиг на твоё КГБ. Мы вечны, а они нет.»

До лагеря оставалось совсем чуть-чуть. Может, километра полтора, а может, и того меньше.

Дуремар внезапно кашлянул выхлопом.

— Что за бодяга? — в сердцах поинтересовался Лёня.

Мотор работал неровно — на подъёмах начинал захлёбываться, как старый алкоголик после запоя, а при резком сбросе газа и вовсе глох с обидным «бух-бух-бух».

Я чувствовал каждый провал в работе двигателя — стрелка тахометра дёргалась, как в лихорадке, падая с трёх до полутора тысяч оборотов, когда я совсем немного добавлял газа.

— Опять этот чёртов К-126Ш капризничает, — пробормотал Лёня, наблюдая за дёргающейся машиной, когда я убираю ногу с педали газа. — Надо бы проверить уровень топлива в поплавковой камере.

— Может, лучше, пока есть время, съездим к карбюраторщику?

Лёня, не отрываясь от блокнота с расчётами углов зажигания, лишь махнул рукой:

— Да ладно тебе, просто жиклёры засорились. Сейчас почистим, отрегулируем качество смеси — и будет как новенький.

Мы подкатили к лагерю археологов, где между раскопами скифских курганов уже ютились ящики с раскопанными артефактами.

Дуремар, привычно чихнув выхлопом, заглох у самой палатки.

Я вылез из кабины, чувствуя, как бензиновый дух из карбюратора щекочет ноздри.

— Слушай, — начал я осторожно, пока Лёня рылся в ящике с инструментами, — может, всё же съездим к Зауру? У них в колхозе мужик шарит по этим К-126, говорят, знает, как свои пять пальцев…

— Да брось ты! — Лёня резко хлопнул крышкой капота, — я тебе рассказывал, как такой карбюратор с родной Волги ГАЗ-24 снял, там жиклёры на один пятьдесят пять против штатных один двадцать пять, ускорительный насос новый… — он уже с азартом выкручивал четыре гайки крепления воздушного фильтра.

— Просто поплавок где-то заедает, вот и смесь переобогащается.

Я молча наблюдал, как он снимает верхнюю крышку карбюратора. Лёня ловко подогнул регулировочный язычок, проверяя ход игольчатого клапана. Он взял толщиномер.—

Видишь? Зазор должен быть полтора мм, а тут все два! — он торжествующе тыкал грязным пальцем в механизм. — Вот почему на переходных режимах провалы!

Не хотелось его обламывать, но еще одна такая просадка, тогда придется ехать к карбюраторщику самому.

— Так, сейчас проверим, садись за руль, — Лёня закрутил последний винт и махнул мне рукой.

— Заводи!

Дуремар ожил с первого оборота. Стрелка тахометра замерла ниже единички — ровно, без подёргиваний.

Я несколько раз резко нажал на газ — двигатель отзывался без провалов.

— Ну, чё? Как? — Лёня вытирал руки ветошью, но в его глазах читалось напряжение.

— Вроде, как было. Счас проверю, закрой капот.

Я сделал пробный заезд вокруг лагеря.

На переходных режимах двигатель теперь работал ровно, но при резком сбросе газа с четырёх тысяч оборотов всё равно слышался лёгкий хлопок в глушителе — признак всё ещё неидеальной регулировки.

— Лучше, — осторожно сказал я, — но на соревнованиях, когда нужно будет рвать с места на полных оборотах…

— Да будет тебе! Поедем, как все! Думаешь, у них прям идеально обороты держит? — Лёня хлопнул по капоту, — главное — поплавковую камеру отрегулировал. Остальное — мелочи.

Вечерний костёр догорал, когда к нашей палатке неожиданно подошла сутулая белобородая фигура в потёртом свитере.

Профессор Ковалёв стоял, заложив руки за спину, и рассматривал Дуремара с таким видом, будто видел нашу машину впервые.

— Гебята, — произнёс он неожиданно мягко, — можно к вам на минуту?

Мы с Лёней переглянулись. Ещё несколько дней назад наш начальник орал, что из-за наших «мальчишеских безрассудностей и увлечения машинками» пропала его драгоценная тетрадь с наблюдениями и заметками по прошлой экспедиции.

— Проходите, профессор, присаживайтесь, — осторожно сказал я, уступая место на складном стульчике.

Профессор не сел. Он медленно обошёл УАЗ, постучал костяшками пальцев по крылу, заглянул в моторный отсек через Лёнино плечо, а потом неожиданно спросил:

— Кагбюгатог волговский?

Мой напарник аж поперхнулся:

— Да, а вы разбираетесь?

— К-126Ш, с увеличенными жиклёгами…

Лёня посмотрел на меня изумлённо, мол, ты тоже это слышишь?

Я улыбнулся и кивнул в ответ.

— Глушитель самовагили?

Профессор не переставал удивлять: «самоварить» на нашем сленге означало кустарно доработать или самостоятельно изготовить деталь.

— Самоварили? Вы и это знаете? Да. Немного посамоварили, — кивнул я, — чтобы обратка лучше шла.

Ковалёв вдруг улыбнулся — впервые за все время экспедиции.

— В 56-м году я на ГАЗ-69 по Памигу ездил. Без догог, — он провёл рукой по крылу, смахнув невидимую пылинку, — я тогда многое узнаг о машине, можно сказать, сам вот этими гуками собигал и газбираг её до винтика. Набиг шишек, как вспомню — так взгогну. Учить-то меня некому было.

Мы уважительно слушали.

— У вас ского согевнования?

Мы снова переглянулись. Лёня осторожно кивнул.

— Газгешаю, — вдруг сказал профессор. — Но с одним условием. Сейчас.

Он отошёл к своей палатке и вскоре вернулся. В руках он нёс флаг и логотипы Академии Наук СССР на клейкой бумаге.

— Вот, — протянул он мне круглые наклейки, диаметром сантиметров сорок, — эти достались мне с международного симпозиума археологов в Варне, держал до особого случая. Вот он и настал. Наклейте аккуратно, пусть будут на обеих дверях. Академия должна знать своих героев.

У Лёни кадык заходил ходуном.

— Академии Наук и Институту Археологии нужны достижения во всём. Попробуйте мне не занять первое место! Понятно? А то я весь ваш гараж разжалую в стажёры и на раскопки отправлю!

Он снова заложил руки за спину, развернулся и, насвистывая венскую мелодию вальса, зашагал в сторону своей палатки.

Когда профессор скрылся за пологом, мы с Лёней минут пять молча смотрели на наклейки.

— Ну что, гонщик, — наконец сказал Лёня, оттирая пыль и обезжиривая поверхность бензином. — Теперь мы официальные представители науки на колёсах. Давай сначала я, а потом у тебя отступ замерим.

Он уже отдирал защитный слой на наклейке.

Я осторожно примерил круг к левой двери:

— Главное, клей так, чтобы на поворотах ветром не сдуло.

Лёня фыркнул, но клеил свою половину с неожиданной тщательностью, разглаживая каждый миллиметр.

Когда работа была закончена, мы отошли на пару шагов.

Бело-жёлтый УАЗ с двумя яркими эмблемами Академии Наук выглядел… официально. Солидно. Почти что презентабельно.

— Знаешь, — Лёня вдруг засмеялся, — а ведь теперь если что-то сломаем или проиграем — это уже будет не наш позор, а всей советской науки!

Дуремар в свете костра с новыми наклейками выглядел ещё более внушительно.

Он и так выбивался из ряда, но теперь как будто из колхозного работяги превратился в учёного.

— Ну что, Дуремар, теперь у нас с тобой целых три задачи: не посрамить честь Археологии, не посрамить честь Академии наук.

— А третья — выиграть?

— Показать, что советская молодёжь плевать хотела на вороватых членов оргкомитета.

Теперь мне нужно выяснить, что такого произошло с профессором.

Я вспомнил, как Дзера обещала уговорить его на ралли. Похоже, что у неё получилось. Неужели они нашли и вернули тетрадь?

Я отправился к Марине.

— Тук-тук.

— Входите! — послышался голос начальницы лагеря.

Я наклонился и вошёл в палатку. Она сидела за столом, заваленным черепками и картами, и что-то яростно чертила в блокноте.

На мне её голубые глаза остановились не то с облегчением, не то с раздражением. Наверно я напоминаю ей о Лёне.

Но Марина тут же заметила свою оплошность и расслаблено опустила плечи.

— Наездились? — она отложила свою тетрадь и вертела в руках карандаш.

Я кивнул и непроизвольно уставился в вырез на груди. Её блузка была расстёгнута на одну пуговицу больше, чем требовала субординация между нами.

Поймав мой взгляд, она прищурилась, как бы спрашивая: — нравится?

Выдержала паузу, а потом застегнулась.

Ладно, хватит думать про шуры-муры, я же сюда по делу пришел. Я сел на стульчик и спросил:

— Ты не знаешь, с чего наш шеф такой добрый?

— А ты сам-то как думаешь?

Я пожал плечами:

— Да хрен его знает.

— Дзерасса с братьями приезжали, привезли ему такие материалы, что у него поджилки затряслись.

— Какие материалы? Археологические?

— Ага… — она загадочно улыбнулась, перебирая черепки на столе. — Только очень непростые.