Скорость. Дарьяльский дрифт

Глава 23

Я припарковал УАЗ в тени раскидистого платана, сделав вид, что проверяю давление в шинах.

Та самая белая Волга напротив входа в «Интурист», сверкая хромом на солнце, на дальнем конце площади у ревущего рядом Терека.

Подойдя поближе под предлогом поиска урны, я заметил, что на передней панели лежала аккуратно сложенная карта и атлас автодорог.

Я подержал ладонь над капотом. Через металл ощущалось тепло двигателя — значит, машина приехала совсем недавно.

Пахло бензином и разогретыми автомобильными покрышками.

Сделав круг вокруг машины, будто разглядывая архитектуру гостиницы, я зафиксировал серию номеров «КББ» — не местные.

Под днищем — ни капельки масла. Шкворни прошприцованы. Ничего подозрительного, кроме свежей царапины на глушителе.

Машина на отличном ходу. Видно, что за «Волгой» ухаживали и обслуживали.

У фонарного столба неподалёку двое мужчин в огромных кепках оживлённо обсуждали что-то, периодически поглядывая в мою сторону.

Но быстро потеряли ко мне интерес.

Они отвернулись, когда из гостиницы вышла шумная компания туристов.

Я воспользовался моментом, чтобы понажимать на кнопки на ручках. Но машина оказалась запертой.

Из-за поворота показался автобус ЛАЗ, громко пыхтя дизелем, медленно развернулся и подъехал к вестибюлю, закрывая меня от посторонних глаз широким кузовом.

На некоторое время я оказался вне поля зрения — люди ни из вестибюля гостиницы, ни с террасы ресторана не могли теперь разглядеть, что происходит у белой «Волги».

Сердце колотилось так громко, что, казалось, оно заглушает шум двигателя белого туристического ЛАЗа с двумя красными полосами на борту.

Пора!

Я приложил ладони к заднему стеклу, почувствовав холодное прикосновение.

Кожа «прилипла» к поверхности — старый трюк с «присосками» сработал, и стекло на миллиметр сместилось вниз.

Нужно было давить равномерно, без рывков. Стекло ещё чуть-чуть подалось вниз, тихо и жалобно скрипнув засохшими резиновыми уплотнителями.

В образовавшуюся щель я вставил плоскую отвёртку, обмотанную тряпкой, и надавил, плавно увеличивая усилие.

Механизм заскрипел, принимая нагрузку, но стекло не лопнуло — только опустилось ещё на три-четыре миллиметра.

Больше и не надо.

— Теперь очередь проволоки и петли.

Тонкий стальной тросик скользнул в щель.

Я смотрел по сторонам — оставалось совсем мало времени.

Руки дрожали — не от страха, а от адреналина. Петля на конце проволоки болталась, как змеиная голова, пока я пытался накинуть её на кнопку блокировки.

— Давай, каналья! Накидывайся, зараза…

Через стекло было видно, как внутри салона проволока скользит по обшивке двери. Ещё сантиметр — и тонкий металл под пластиковой головкой с розочками.

Он заменил шляпки на блокирующих «гвоздиках».

Чудной вкус у владельца.

Поворот петли. Ещё один. Проволока натянулась, цепляясь за шляпку кнопки. Осталось только потянуть…

Внезапно у гостиницы раздался смех. Группа туристов шумно грузилась в ЛАЗ.

Я замер, чувствуя, как капли пота скатываются по спине. Но автобус всё ещё прикрывал меня.

Резкий рывок — и внутри раздался глухой щелчок.

Дверь приоткрылась.

Тихий триумф.

Я быстро проскользнул внутрь, прикрыв за собой дверь. В салоне пахло нагретой кожей с потолка, бензином и чем-то ещё — горьковатым, как полынь.

Солнечный свет, беспрепятственно льющийся через чистые стёкла, заливал салон жёлтым июньским сиянием.

Я как на ладони, точнее, как в аквариуме.

Раздавшийся резкий гудок такси заставил меня вздрогнуть.

Я посмотрел на улицу. Пока мной ещё никто не интересовался.

Сиденья «Волги» были застланы новым ковром с густым ворсом цвета спелой вишни. Наверно, он считается роскошным по меркам местных обладателей авто.

Узоры — геометрические, с острыми углами — выглядели свежими, будто ткали их специально для этой машины.

Когда я опустился на водительское сиденье, ворс мягко подался подо мной, оставляя на брюках следы-полосы.

Руль был плотно обтянут чехлом из светлой бараньей шкуры — не фабричным, а сшитым вручную.

Швы ровные, но заметно, что мастер работал без лекала: в некоторых местах строчка ложилась чуть наискосок.

В местах, где обычно лежат ладони, шкура была немного примята.

На зеркале заднего вида, где обычно болтаются пластмассовые футбольные мячики или дешёвые иконки, висел настоящий ювелирный шедевр: небольшой рог, оправленный в серебро.

Металл был украшен тонкой гравировкой — переплетением виноградных лоз.

Но главное — его содержимое. Рог будто бы был наполнен доверху золотым песком.

Если приглядеться внимательно, то создавалось ощущение, что песок вот-вот начнёт сыпаться из рога в салон.

Рычаг коробки украшала роза в слюде, такая же, как и в кнопках запирания двери, что, конечно, портило дизайн салона и придавало машине колхозный вид.

Но никто не может заставить советских граждан перестать массово украшать свои средства передвижения подобными «богатствами».

Спасибо за то, что это явление не приобрело такие экстремальные формы, как в Пакистане и Индии — там вообще пёстрые автобусы и машины выглядят, как разукрашенные во все известные цвета какаду.

— Пора лезть в багажник. В салоне больше ничего интересного.

Водитель автобуса лениво посмотрел на меня и отвернулся.

Достав щуп, я направился к багажнику.

Взглянул на уплотнитель, потрескавшийся от времени, слегка подался под нажатием.

Вернулся к корме «Волги», присел на корточки, вглядываясь в узкую щель между кузовом и крышкой.

Я быстрым и уверенным движением вёл щуп под резиновый уплотнитель, стараясь держать его параллельно ребру жёсткости.

Щуп упёрся во что-то твёрдое. Не то.

Вытащил, осмотрел, немного изогнул, чтобы придать упругости.

Снова ввёл, теперь под чуть большим углом.

Моё «орудие взлома» прошло глубже. Внезапно кончик провалился в пустоту — попал в технологическое отверстие.

Осторожно повёл в сторону, пока не ощутил пружинящее сопротивление.

Замер. Пот струился ручьями. Один резкий, но аккуратный толчок — и из недр замка багажника раздался глухой щелчок.

— Есть контакт!

Крышка приподнялась на пять сантиметров, выпуская запах войлока и машинного масла.

Моя отмычка в виде щупа выскользнула, оставив на уплотнителе едва заметную царапину. Я огляделся — на меня никто не смотрел.

— Работаем, — прошептал сам себе, чувствуя, как учащается пульс.

На дне багажника лежало что-то продолговатое, сантиметров сорок — пятьдесят. Сверток, туго перетянутый бечёвкой.

В ушах застучали барабаны!

Бум-бум-бум-бум…

Когда я коснулся свертка, по руке пробежал странный холодок — не от страха, а от предчувствия.

Я торопливо развязал бечёвку. Мешковина беззвучно поддалась, обнажая ножны из потемневшей кожи.

Иранская вязь. Реликвия. Чёрный Всадник.

Сердце заколотилось ещё быстрее. Я медленно вытянул кинжал, и время во всём мире сузилось до этого мгновения.

Он зазвенел.

В этот момент где-то вдали в горах прогрохотал гром, хотя на небе не было ни облачка.

Кинжал будто отозвался на мои мысли — его заострённые лезвия были тоньше, чем у самой острой заводской бритвы, сходились на смертоносном острие. Оно вспыхнуло искрой в лучах солнца.

Клинок был не просто стальным — он казался выкованным из ночного неба.

Сине-чёрный дамаск с мерцающими прожилками. Когда луч света скользнул по лезвию, на поверхности будто вспыхнули тонкие молнии — не мистика, а игра света на узоре идеально отполированной стали.

Рукоять легла в ладонь так естественно, словно была сделана специально для моей руки. Точнее, клинок и был самой рукой. Её естественной частью.

Такого я раньше никогда не ощущал.

Он был намного легче, чем выглядел — чувствовался идеальный баланс, словно оружие создавали для одного точного удара.

Навершение — серебряный череп с рубиновыми глазами, холодный на ощупь.

Под ним две кобры, искусно переплетённые в узор, который при повороте превращался в очертания женского тела — головы змей становились грудью, изгибы хвостов — бёдрами.

Свет играл на рукояти, создавая иллюзию движения, будто танцующая фигура оживала у меня в руках, как в том самом сне.

Хрен его знает, как объяснить, но в тот момент мне казалось, что от клинка запахло сталью, а сердце наполнилось необъяснимой силой.

Взгляд снова заскользил по ножнам. Я погладил выпуклую замысловатую вязь.

Я не мог разобрать букв, но вспомнил слова Марины:

«Давший кровь — получит силу, взявший силу — отдаст душу».

Пальцы сами сжали рукоять плотнее. В груди застучало так, что кровь прилила к вискам.

Трогать лезвие я не рискнул. Мало ли. И всё же я стоял как заворожённый. Мне пришло осознание что у меня в руках.

Это была не просто находка — это был артефакт, за которым охотились столетиями самые сильные и отважные мужчины Кавказа.

Знатные семьи, княжеские роды, воины и преступники.

Коллекционеры и знатоки, археологи и органы.

И теперь он лежал в моей руке, холодный, красивый, совершенный.

Я едва наклонил клинок, наблюдая, как свет скользит по дамасским узорам.

Быстро завернул кинжал в мешковину, но ощущение — будто держал в руках саму историю — не отпускало.

Теперь вопрос был только в одном — кто для кого стал добычей: я для кинжала или он для меня?

Что я делаю, краду или спасаю?

До этой секунды всё шло слишком хорошо.

Сверток лежал в руке, лёгкий и послушный, будто совершенно невесомый.

Но стоило мне подумать о краже, я словно переступил невидимую черту.

Воздух вокруг словно сгустился, наполнившись запахом полыни. Замедлившееся время снова понеслось бешеными скачками.

Красные рубиновые глаза женщины в навершии будто снова вспыхнули.

Из гостиницы «Интурист» вывалились трое: водитель с перекошенным от ярости лицом и двое громил, чьи движения были слишком синхронными, будто куклы на невидимых нитях.

Но не они произвели на меня впечатление.

Меня снова поразил взгляд старика в каракулевой папахе.

Он стоял у входа, опираясь на трость с серебряным набалдашником в виде вороньей головы.

Его тёмные глаза — два чёрных осколка ночи — неотрывно следили за мной. Он не кричал, не жестикулировал. Просто наблюдал, будто уже видел этот момент тысячу раз и знал, что будет дальне.

Хрен вам, дорогие служители Чёрного Всадника. Даже если ваш старик — само исчадие ада, хранитель кинжала, чьё имя шептали в горных сёлах, отдавать я вам не собираюсь.

Четвёрка мчалась в мою сторону, рассыпаясь веером и перекрывая мне пути к отступлению.

Я рванул к своему УАЗу, сжимая сверток с кинжалом так, что казалось, узоры на ножнах впились в ладонь и отпечатались на ней.

— Дуремарчик, не подведи! — выдохнул я, влетая в кабину.

Двигатель завёлся с первого раза и заревел. Я сразу включил печку, чтобы не дать двигателю перегреться.

Воздух в салоне стал горячим. Но я обливался холодным потом. В зеркале я видел, как «Волга» рванула с места без звука.

Люди на улицах провожали нас недоумёнными взглядами.

Первый поворот я взял на грани. УАЗ кренился, колёса визжали. Впереди медленно отъезжал автобус — я вжал педаль в пол и проскочил в сантиметре от его кормы.

На втором повороте неплотно прикрытая водительская дверь Дуремара с грохотом распахнулась, захлопав, как крыло раненой птицы. Я потянулся, чтобы прихлопнуть её, но в этот момент «Волга» пронеслась в паре метров от моего борта.

Улицы Орджоникидзе проносились за окном, как в кадрах кино.

Нырнул в переулок за столовой «Диета», проехал дворы по Огурцова, вылетел на проспект Коста.

В зеркале мелькнул белый капот — они не отставали.

На крутом вираже у старого полуразрушенного здания мой УАЗ вдруг развернуло на сто восемьдесят градусов в грязи.

Движок заглох. Тишина. Только приближающийся рёв «Волги».

Я сглотнул ком в горле и повернул ключ зажигания. Стартер закряхтел.

— Заводись, Карабас тебя дери, Дуремар!

Двигатель ответил вибрацией по всему кузову, чихнул, кашлянул и… ожил.

Как раз в тот момент, когда белая «Волга» появилась в конце улицы.

— Я уж думал, всё! Сдохли лёнинины сто двадцать шестые карбюраторы.

Дуремар снова набирал скорость, идя прямо в лоб «Волге».

Они свернули. Проехав метров тридцать, резко затормозили, начали разворачиваться на узкой улице в несколько приёмов.

Погоня продолжилась. Глаза на секунду цепляются за зеркало заднего вида — белая «Волга», снова сзади. Слышу нарастающий вой.

Ладони моментально становятся влажными, но хват на руле только крепчает.

Я вдавливаю педаль газа в пол. Рывок. УАЗ вздрагивает всем корпусом, двигатель ревёт протестующе, но послушно набирает обороты.

Сзади уже ощущается приближение «Волги» — их двигатель мощнее, они быстрее на прямой.

Я это прекрасно понимаю и не собираюсь давать им использовать преимущество.

Резкий бросок руля вправо. УАЗ кренится опасно, подвеска стонет под нагрузкой. Правое колесо на мгновение отрывается от земли, и я чувствую, как машина вот-вот перевернётся.

Но нет — с грохотом опускаемся обратно. В зеркале видно, как «Волга» вынуждена сбросить скорость, теряя драгоценные метры.

Я влетаю в узкий проход между пятиэтажками — здесь мой козырь. Пространства едва хватает для широкого УАЗа, не то что для их низких седанов.

Над головой — море развешенного белья. Простыни, пододеяльники, детские пелёнки — всё это хлопает на ветру, как призрачные знамёна. Настоящая дворовая ловушка для тех, кто идёт сзади.

УАЗ ныряет в этот тоннель, и вдруг…

Что-то тяжёлое бьёт по крыше. Это оторвавшаяся бельевая верёвка с мокрыми простынями. Они накрывают лобовое, и на секунду мир становится белым.

Верёвка натягивается и вместе с простынями летит назад. В зеркале — мои преследователи на «Волге» полностью скрыты белой пеленой, их водитель слепо вылетает в сторону, чуть не снеся столб.

Хорошо, что во дворах пусто. Жара.

Вылетаю из спасительного дворового пространства.

Впереди всеми огнями мигает и пульсирует семафор — железнодорожные пути. Шлагбаум только начинает опускаться.

Мозг автоматически просчитывает параметры: скорость, высота шлагбаума. Теоретически — проскочу. Практически…

Двигатель орёт на пределе. Я пригибаюсь инстинктивно, хотя знаю, что это бессмысленно.

Дуремар проносится под перекладиной. В ушах — звенящий сигнал, запрещающий движение.

Оглядываюсь: «Волга» не тормозит, разносит шлагбаум в щепки и проскакивает через пути за мной следом.

Из будки стрелочника выскакивает женщина в железнодорожной форме, машет красным флажком и грозит кулаком, наверняка кричит что-то неприятное.

Вырываюсь на открытую дорогу, но знаю — это только начало.

Двигатель УАЗа воет, как зверь, когда я вылетаю на мост.

Задние колёса теряют сцепление на стыке бетонных плит, машину кидает влево — я ловлю рулём, чувствуя, что вот-вот долбанусь задними колёсами о бордюр.

В зеркале — белая «Волга» уже влетает на мост, её фары слепят сквозь треснувшее стекло.

Они снова догоняют меня по встречке. На пассажирском сиденье, в полуметре от меня, сидит старик в папахе.

Беспристрастный взгляд. Его ладони спокойно держат трость. Но глаза, два чёрных угля — прожигают меня насквозь.

Отрываюсь от взгляда, смотрю на дорогу с каменным лицом. Показываю, что не боюсь его. Ни мускула на лице не дрогнуло, когда УАЗ подбрасывает на кочке.

Стрелка спидометра у 90 км/ч — для УАЗа это почти предел. Руль бьётся в ладонях, передавая каждую неровность.

Хлопок! Стекло сзади покрывается паутиной трещин. Ещё один — и зеркало отлетает, разбиваясь об асфальт.

Выстрелы. Суки!

Я хочу инстинктивно пригнуться, но вспоминаю, что на меня смотрит старик.

Даю резко влево, им приходится тормозить. Теперь они сзади, мост скоро кончится.

«Волга» сзади подбирается вплотную. Видимо хочет меня развернуть ударом. Никто в их машине не пристёгнут. Прекрасно!

Резко бью по тормозам — и их капот должен нырнуть под мой задний бампер, но они чудом избегают удара.

Слышу скрежет, искры сыплются на мост. «Волгу» разворачивает, она бьётся об отбойник и замирает поперёк полосы правым бортом ко мне.

Мост кончается. Впереди — развилка: направо автовокзал, там люди и пробка.

Налево — промзона и разбитая дорога.

Старик поворачивает голову. Впервые за всю погоню.

Он разгадывает мой манёвр. Я иду в сторону промзоны, чтобы потом вырваться в горы.

Там у них нет шансов против меня.

«Волга» снова двигается. Теперь их машина изрядно потрёпана.

А я уже лечу по разбитой дороге мимо предприятий, бетонных заборов, ржавых цистерн. Тут целая стена из таких бочек.

«Волга» уже не может меня нагнать, её подвеска не предназначена для таких нагрузок.

На дороге то тут, то там пробоины в асфальте глубиной до двадцати сантиметров. В большинстве — вода, в которой отражается голубое осетинское небо.

Для УАЗа эти лужи — лёгкая разминка. Едет как проказливый школьник, чапает, разбрызгивая по округе мириады капель.

А вот и съезд, который я видел с моста. Речушка. Вылетаю на берег, притормаживаю, выбираю место для форсирования вброд.

Вижу в зеркале, что преследователи не сдаются.

«Волга» тащится и подпрыгивает, попадая в ямы, её водитель явно не рассчитывал на такое бездорожье.

— Ну-ну.

Направляю машину в воду, останавливаюсь на противоположном берегу.

Старик жестом приказывает ехать за мной. Водитель опасливо кивает, но выполняет указание. Вижу, как в первой же промоине «Волга», клюнув вниз капотом, застревает.

Река заливает салон преследователей.

Водила уже выскочил, мечется, пытаясь открыть переднюю пассажирскую дверь, но старик даже не шевелится.

Он сидит, словно высеченный из камня, и смотрит на меня. Спокойно.

Ему всё равно, что он по пояс в воде.

Я невольно зауважал такую выдержку.

Его водила что-то кричит, просит старика выйти. Но старик — сталь.

Он даже не взглянул на того. Человек, у которого я увел кинжал сщуривает веки, словно хочет запомнить получше этот миг.

Я отворачиваюсь, включаю первую передачу и трогаюсь.

— Этот раунд — за мной.