Скорость. Дарьяльский дрифт

Глава 18

— Марин, а где те двое ваших коллег, которые пришли в ту ночь в лагерь пешком?

— Смирнов с подругой? С Наташкой? Так они за час до вас уехали. Подожди, ты думаешь…

— Нет, просто нужно проверить все варианты.

Она приблизилась и тихо спросила:

— Допрашивать всех будем сейчас?

— Опрашивать. Допрашивают следователи. Нет, завтра, когда эмоции улягутся.

— О чём вы говорите, — поинтересовался Ковалёв, глаза его яростно сверкали, а седая борода превратилась в тёмную щётку от сажи.

— Прошу прощения, профессор, они пришли со срочной телефонограммой. Вы не могли бы сказать, что за срочное сообщение они принесли?

— Это личное и к работе не имеет никакого отношения.

Понятно, от Ковалёва ничего не добиться. Я помог ему встать.

— Так, — деловым тоном сказала Марина, — слушай мою команду.

Она обращалась к обитателям нашего лагеря, всё ещё возбуждённо обсуждавшим происшествие. Люди смолкли и повернулись к ней лицом.

— Всем быстро помыться и спать. Работу никто не отменял. Завтра будем на ногах все по графику. Думаю, что к обеду поставим запасную палатку.

— Но газовый баллон… Плита… — кто-то заволновался, что утром можно быстро приготовить завтрак без кухни.

— Вскроем НЗ с галетами и консервами, воду вскипятим на огне. Всё, отбой. Если кто-то не выспится, претензии не принимаются.

Люди стали расходиться.

— Профессор, идите спать, всё уже позади. Слава богу, никто не пострадал. Утром всё уберём, к вечеру лагерь будет как новенький.

Он хотел было ответить:

— Но это ЧП…

Потом замолчал, махнул рукой, повёл плечами и отправился молча в свою палатку. Было видно, что он с трудом сдерживает гнев.

Я смотрел в то место, на полосу высокого кустарника, где в прошлый раз мне привиделось движение и где потом я нашёл камень с рисунком.

— Ты идёшь? — спросил меня Лёня.

— Да, буду через пару минут.

Мой напарник в цветастых семейных труселях отправился отмывать сажу с тела к речке.

— Давай так: я прямо с утра в село схожу за молочкой вместо дежурного, как раз и повод есть. Готовка в экстремальных условиях. Всё разузнаю, кто и куда звонили наши дежурные. А ты здесь наведёшь порядок и опросишь народ.

— А что спрашивать-то?

— Записывай, как узнал о пожаре, что делал дальше, кто может подтвердить. Видел ли до этого что-то необычное после ужина у кухни.

— Так они догадаются, что мы ищем поджигателя.

— Пусть догадаются.

Солнце уже вовсю сверкало, окрашивая скалы в медный отблеск, когда я вышел на дорогу, ведущую в Чми.

Но, несмотря на яркое солнце, воздух был прозрачным и холодным, как лезвие. Горы здесь не просто стояли — они смотрели. Молча, без осуждения, но и без снисхождения.

Тропа вилась вдоль обрыва, и я шёл не спеша, прислушиваясь к хрусту камней под ботинками.

Внизу, в глубине ущелья, шумела река, но её голос доносился сюда приглушённым, будто сквозь вату.

Внезапно из-за поворота донеслось блеяние.

Сначала показалось, что это ветер играет в расщелинах, но звук нарастал, обрастал блеянием, отзвуками копыт. И тогда я увидел их.

Стадо овец.

Животные двигались удивительно организованно. Впереди шла крупная серая овца с колокольчиком на шее — явный вожак. Остальные послушно следовали за ней.

Стадо спускалось по склону широкой, неспешной волной — мохнатые, плотные, как комья тумана, овцы с баранами шли, покорные невидимому ритму.

Их шерсть была не белой, а скорее цвета пыли и камня — будто сама земля ожила и потекла вниз по склону. А морды и ноги — чёрными.

А за ними, верхом на низкорослой горской лошади, ехал пастух.

Он сидел в седле так естественно, будто вырос из него.

Высокий, сухопарый, в потрёпанной чёрной бурке и войлочной папахе, съехавшей набок.

Лицо — тёмное от ветра и солнца, с глубокими морщинами у глаз, будто прочерченными ножом. Но больше всего запомнился его взгляд.

Спокойный, но не пустой. Как у человека, который знает что-то, о чём остальные даже не догадываются.

Мы поравнялись. Пастух слегка придержал лошадь, и стадо, словно по команде, замедлило шаг.

— Салам (добрый день), — кивнул он, и голос у него оказался мягким, почти певучим, несмотря на грубоватый акцент.

— Добрый, — ответил я.

Лошадь фыркнула, и пастух потрепал её по шее, не глядя.

— В Чми идёшь?

— Да.

— Здесь уже недалеко.

— Вы тоже туда?

— Нет, мне, не доходя поворота, нужно вправо, на перегон. Гоню их на новое пастбище.

Мы двигались рядом: я — по центру дороги пешком, он — верхом, слегка покачиваясь в седле. Стадо же обгоняло нас, обтекая, как вода камень.

— Ты не местный, — сказал пастух не вопросительно, а констатируя.

— Нет. Из Москвы.

Он кивнул так, будто это объясняло всё, и он в моём ответе прочитал всю мою жизнь.

— А я тебя узнал, сынок.

Я удивлённо посмотрел на него. Он заслонил своей папахой солнце. У него была коротко стриженая борода.

— Я тебя недавно в горах видел.

— Когда?

— Три дня назад. Видел, как ты на бело-жёлтой машине камни считал. И ветер, — он сделал паузу, — у нас говорят: «Хороший всадник чувствует лошадь спиной. Ты, похоже, свою машину тоже спиной чувствуешь».

От неожиданности я даже замедлил шаг.

— Вы наблюдали за нами? Это была тренировка. Но там в радиусе пяти километров не было ни одной живой души.

— Это тебе только кажется.

— Но я вас не видел.

— Я пастух. — Он развёл руками, указывая на стадо. — Моя работа — смотреть. Я был на другой стороне ущелья.

Я рассмеялся.

— Но там расстояния ого-го… — я попробовал прикинуть, — вы смотрели в бинокль?

— Я и так всё вижу, мне не нужен бинокль.

Тем временем мы уже были во главе стада.

Бараны начали отставать, и пастух, не поворачиваясь, достал хлыст, ловко крутанул его над головой. Раздался громкий хлопок, резкий, как выстрел.

Стадо тут же подтянулось.

— Ты давно за рулём? — неожиданно спросил он.

— Не очень. Но я люблю машины.

— Ты мастер, — продолжал он. — Но горы — это не Москва. С ними нельзя договориться. Они не всем дают дорогу. Только тем, кто их уважает.

Мастер? Неужели пастух способен на грубую лесть? Какой я мастер? Я всмотрелся в его лицо.

Но оно было расслабленным и безмятежным, будто эти слова шли от самого сердца.

Он был настолько прост и чист душой, что мог позволить себе говорить то, что думает.

Я тут же устыдился своих подозрений в неискренности и стал оправдываться.

— Спасибо. Это не мастерство. Это больше расчёт, я пока только учусь. А мастера не считают, а чувствуют.

— Ты правильно говоришь, сынок. Горы любят, когда их чувствуют. Сначала ты считаешь камни, пробуешь, а потом чувствуешь.

Мы немного помолчали.

— А вы давно в горах? — спросил я.

— С рождения.

— И всю жизнь проработали пастухом?

Он улыбнулся.

— Всю жизнь.

— Вам не скучно так?

— Как так?

— Всё время одно и то же.

Он задумался, потом медленно покачал головой:

— Скука — это когда ты ждёшь, что где-то будет интереснее, чем здесь. А я уже там, где нужно.

В его словах было что-то такое, от чего мне вдруг захотелось остановиться.

— Но вы видите это солнце, эти горы, это стадо. День за днём, год за годом…

— Солнце никогда не встаёт дважды одинаково, — сказал он, указывая на зубастые тени гор, — и стадо никогда не идёт одним порядком. Только глухой называет монотонным звон колокольчика, который каждый день звучит по-новому.

В его словах была простая мудрость человека, который научился слышать музыку в том, что другие называют рутиной.

— Значит, секрет в том, чтобы замечать различия?

— Секрет в том, чтобы не делить жизнь на интересное и скучное, — ответил он. — Когда перестаёшь ждать, что где-то будет лучше, чем здесь — вот тогда и открываешь настоящую жизнь.

Каналья, вот это тип! Да он просто философ!

Я хотел было спросить, верит ли он в небесных покровителей.

В противостояние Святого Георгия и Шау Багара, но в последний момент не решился. Не хотел обидеть.

Видя сомнения на моём лице, пастух улыбнулся.

— В горах удача сопутствует смелым, но лишь тем из них, кто не гонится за скоростью, ибо они не пропустят поворот.

— Точно сказано.

— Горы многому учат.

Он немного помолчал, потом продолжил:

— А ещё тем, кто знает меру, потому что путь их долгий, а сил должно хватить на весь путь. Удачу обретают те, кто умеет остановиться и осмотреться, ведь они увидят, как другие проезжают мимо цели.

— Спасибо, я запомню.

— Не за что.

Мы подходили к последнему повороту, после которого пастух уводил стадо влево, в горы.

Впереди показались строения села Чми.

— Мне сюда, — сказал пастух, — хорошей дороги, сынок.

Он тронул поводья, и стадо двинулось за ним, растворяясь в окружающем пейзаже.

Я даже не заметил, как мы с ним протопали несколько километров.

Село Чми открылось мне будто сошедшее с дореволюционной открытки.

Вдоль главной дороги, по центру села, ютились традиционные осетинские дома со стенами, сложенными из природного камня.

На возвышенностях виднелись остовы полуразрушенных родовых башен и кладка каких-то древних оборонительных стен или укреплений.

Некоторые дома были построены из тех же камней и располагались прямо посреди руин.

А над всем этим, как полагается в любом уважающем себя советском селе, возвышался сельсовет.

На фронтоне — слегка облупившаяся звезда, но серп с молотом ещё блестели, как новенькие.

Прямо у крыльца — обязательная доска почёта с фотографиями передовиков: черноокая доярка с ясными глазами, тракторист в кепке-аэродроме, учительница в скромном платье.

Воздух пах советским детством — дымом из труб, свежеиспечённым хлебом или пирогами.

У одного из домов в беседке, на скамейке с отколотой краской, на которой поколения пионеров выцарапывали свои имена, сидели три старика.

Один курил «Беломор», двое других переставляли шашки на самодельной доске. Рядом — громкоговоритель, из которого лилась радиотрансляция местных новостей вперемешку с последними известиями:

«В Дзауском районе перевыполнен план по заготовке кормов… Тракторист колхоза „Путь Ильича“ товарищ Джусоев…»

Я прошёл мимо, и старики, не прерывая игры, подняли на меня глаза.

Я поздоровался, они в ответ долго оценивающе смотрели, потом едва заметно синхронно кивнули.

Это движение головы означало одновременно и приветствие, и констатацию факта, что в селе появился человек, который тут впервые, и «иди своей дорогой, путник».

Из репродуктора сообщили: «Товарищи! Навстречу с делегатами XXVI съезда КПСС трудящиеся Северо-Осетинской АССР…»

Старушка у колонки набрала воды в жестяное ведро:

— Бабушка, давайте помогу донести?

— Не надо, я сама. — Она махнула рукой.

— Давайте, давайте, мне не тяжело.

Я взял оцинкованное ведро — холодное, вспотевшее, с выступающими каплями.

— Спасибо, родной, — бабушка улыбнулась беззубым ртом. — Ты из лагеря? Археолог?

— Да, — ответил я, не стал уточнять, что я водитель. Какая бабке разница?

Я донёс ведро до дома и поставил у порога.

— Ну заходи, я тебе с собой пирогов дам, только напекла.

На душе стало тепло, я понял, что рай — это не место. Рай — это вот сегодня, в 1982 году. В Северной Осетии. В Советском Союзе. Где ты везде свой.

— Не могу, бабуль, мне за молочкой и ещё в сельсовет надо.

— А ты на обратном пути заходи.

— Хорошо, постараюсь, но если не получится, то зайду в следующий раз.

— Зачем бабушку обижаешь? Зачем в следующий раз? Заходи.

— Зайду обязательно.

В сельсовете я быстро узнал, что никто из лагеря звонить не заходил, кроме пары учёных неделю назад.

Но в сельсовете никто точно не запомнил, какого числа это было.

По описанию они подходили под тех самых знакомых Марины, которые уехали вчера.

Если поджог устроили они, то выходит, что они ждали нашего с Лёней возвращения и, услышав наш разговор, подожгли палатку.

Странно, конечно, проще было просто выкрасть журнал.

Марина вчера говорила о каком-то важном секрете, который заставил профессора сменить вектор поисков.

Похоже, его теперь совсем не интересовал Шау Багараг, пещера и чёрный кинжал с молниями?

Мне кажется, ключ к ответам на вопросы лежит именно здесь.

Что же могло так резко перебить интерес?

Надо поговорить с Мариной. Она видела во мне человека, с которым можно поделиться.

Скорее всего, она сама расскажет, её вчера аж распирало, и только пожар не дал ей выболтать тайну.

Я оказался прав.

Марина ждала меня у входа в профессорскую палатку, переминаясь с ноги на ногу. Её глаза горели тем самым азартом, который я видел только у заядлых игроков, поставивших всё на кон.

— Ну что там у тебя? — спросила меня начальник лагеря.

На этот раз я решил ничего не утаивать:

— Молоко, творог, сметана, пироги, — сказал я, снимая тяжёлый рюкзак с продуктами с плеч, — и Смирнов со своей Натальей, приходившие звонить неделю назад. Но только никто толком не помнит, в какой день.

Квитанции за междугород будут только к концу месяца, без них никак не узнать, кому они звонили.

— А у вас?

— Не поверишь! Я нашла поджигателя! Точнее, он сам признался.

Я приподнял одну бровь. Чистосердечное признание смягчает вину, но увеличивает срок наказания, кажется, так говорят.

— Витька рыжий, тот что с тобой и Лёней вчера палатку тушил.

— Если это он, то выходит, что он поджигал не для того, чтобы журнал сжечь?

— Верно, я начала опрашивать, он сам пришёл, опустив голову. Вообщем, история такая: хотел втихаря себе кофе заварить, который привёз с собой из дома. Он так почти каждый вечер делал с соседом по палатке.

— Жадность фраера сгубила?

— Что-то типа того. У нас пользоваться плиткой запрещено, хочешь заварить себе чай или кофе — изволь на костре. Короче, его застукала практикантка из Ленинграда, он дёрнулся и перевернул плиту, не успел опомниться, как всё полыхает.

— Что же, практикантка молчала?

— Виктор её уговорил, сказал, что сам признается.

— Да и все наши подозрения разбиваются опросами. Неделю назад, на утро того дня, когда мы сидели у костра и говорили о пещере, дежурил человек, который не ходил в село. Накануне молочку привезли поздно. Я совсем про это забыла.

— Выходит, это Смирнов с Наташей?

— Это абсолютно исключено! — послышался голос Ковалёва, вылезающего из палатки.

— Но профессор…

Ковалёв перебил Марину.

— Магиночка, я говорил, что они приезжали по личным делам. Моя Светлана родила преждевременно на седьмом месяце.

Ни хрена себе! Я недооценивал профессора. Мы с Мариной переглянулись, она заулыбалась, а я поздравил профессора.

— Поздравляю, профессор! Кто родился?

— Мальчик! Рост сорок девять, вес два с копейками.

— Да он у вас просто богатырь.

— Что? Ах, да. Богатырь. Так вот, Смирнов приходил, чтобы сообщить мне новость. Светлана спрашивала, вернусь ли я раньше срока из экспедиции. В село они ходили звонить, чтобы ей в Москву сообщили моё решение.

— И что же вы решили?

— Как видите — я здесь. Вот так вот, так что не нужно обвинять ни в чём не повинных людей! Пойду наберу водички для чая.

Он направился в сторону реки.

Я развёл руками и шёпотом спросил Марину, так что она прочла у меня по губам:

— Это что сейчас было?

— Вот об этом я хотела тебе вчера рассказать.

— Сколько ему лет?

— Не важно, главное, что он бодр душой и у него молодая жена.

— Молодая жена? Вот он жук! Я бы на твоём месте его остерегалась, мало ли что.

— Саша…! Он для меня всё-таки староват.

Она полуулыбнулась.

— Это все причины, по которым он передумал лезть в пещеру?

— Нет, конечно! Я тебе вчера главного не сказала.

Я с удивлением посмотрел на неё.

— Что-то сенсационное?

— Ты не поверишь, что нашел Ковалёв в записях Филимонова! — прошептала она, оглядываясь через плечо, прежде чем втащить меня внутрь.

Палатка профессора напоминала штаб перед решающим сражением.

На столе, заваленном бумагами, лежала развёрнутая старая карта, испещрённая пометками.

— Саша, смотри, — Марина аккуратно развернула передо мной пожелтевший лист с аккуратными, почти каллиграфическими записями. — Филимонов оставил нам ребус.

— А Ковалев его разгадал…