Скорость. Дарьяльский дрифт

Глава 4

— Э-э-э, мужики, вы что? — с кавказским акцентом сказал один из них примирительно, выставив руки перед собой, когда увидел монтировку в руках у Лёни. — Мы из института археологии, вы же едете в экспедицию с Ковалёвым?

— Ну, допустим, а что, вы кто такие?

Второй хмурился и переминался с ноги на ногу. Он ответил на вопрос:

— Мы из Северо-Кавказского отделения археологической партии. Нам нужно срочно посылку передать в Орджоникидзе, у нас грузовая машина под Звенигородом сломалась. Выручите нас по-братски.

У меня немного отлегло от сердца. Это не люди Комиссарова.

Они совсем не были похожи на археологов и совершенно не внушали нам доверия.

— Что за посылка? — спросил Лёня.

— Оборудование, — первый отошёл к машине, открыл багажник и указал на ящик средних размеров.

— А конкретнее?

Двое «археологов» переглянулись.

— Наш профессор лично вашего просил, это геологический указатель местоположения.

— Что за хрень? Этот ваш указатель?

— Да просто прибор. Типа морского буя.

— Большой?

— Ящик, килограмм на тридцать. Вы кунг откройте, мы сами загрузим.

Я смотрел на говорящего и пытался запомнить его черты лица.

Бывают видные люди, а бывают буквально безликие. Этот был из последних. Зацепиться не за что.

Одним словом, неброская внешность, как у шпионов в фильмах про войну.

Познакомишься — и через минуту забудешь, как выглядит, не узнаешь, если снова встретишь.

А вот второй имел мелкие черты лица, близко посаженные глаза.

— Мужики, помогите ради науки!

Мы с напарником переглянулись.

— Вы можете позвонить своему профессору и уточнить, знает ли он нашего Левитина, — первый жестикулировал, пытаясь убедить в своей правдивости.

Я обратил внимание на его руки. Для археолога его кожа была слишком светлой — нестыковочка. Они работают «в полях». Да и неоткуда нам было звонить и выяснять правдивость их слов.

— Что думаешь, Саш?

Лёня смотрел вопрошающе.

— Да ладно, давай, поможем ради науки.

Моя «отзывчивость» вовсе не была вызвана желанием помочь. Напротив, я действовал из принципа «не навреди».

Сначала я обрадовался, когда увидел вместо людей Комиссарова абреков.

Но, заметив на заднем сидении два ствола в кобуре, понял, что вероятность получить неприятности далека от нулевой.

— Вот это совсем другой разговор! Откроете кунг?

— Э, нет. Машина опечатана. Не имею права снимать пломбу. Есть у меня над баком одно местечко.

— Туда не влезет, — недовольно пробурчал узколицый.

— Влезет, тащите ваш пипидастр.

«Археологи» недовольно переглянулись, будто оценивали, не оскорбили ли их, но, решив, что всё в порядке, взялись за деревянные ручки и довольно проворно перетащили ящик к ГАЗ-66.

Через пятнадцать секунд оборудование было размещено и закреплено.

— Документы есть?

— А как же!

Узколицый что-то сказал на своём языке второму, тот метнулся к машине и вернулся.

Лёне протянули бумагу. Он посмотрел и тыкнул пальцем.

— Вот здесь адрес и телефон встречающей стороны черкните, генацвале.

— Мы не грузины, — ответил узколицый. Судя по всему, несмотря на свой маленький рост, в этой паре он был пошустрее и имел больший вес.

— Так я же ничего плохого не имел в виду, уважаемый. Вы осетины?

Двое мужчин недовольно переглянулись и неуверенно кивнули.

Лёня взял обратно накладную и посмотрел на надпись на обороте.

— Можете не переживать за ваше оборудование. Доставим в лучшем виде.

Мы распрощались. Легковушка с «археологами» поморгала нам на прощание левым поворотником, тронулась и скрылась.

— Ты знаешь, что такое пипидастр? — я удивлённо смотрел на Лёню.

— Знаю. Это мохнатая метёлка для снятия пыли. Ещё я знаю, что что-то тут неладно. Полезай в кабину.

Я обошёл машину спереди и взобрался на своё место.

— Видел у них стволы на заднем сидении? — спросил я напарника.

Лёня кивнул, потянулся за ручкой двери и дёрнул её на себя. Та со страшным скрипом и лязгом захлопнулась.

— Никакие они не осетины.

— А кто?

— Похоже, ингуши.

— С чего ты взял?

— В армии служили со мной двое ингушей, я их говор из тысячи других узнаю.

Он завёл двигатель, и наш грузовичок-вездеход двинулся в дальнейший путь.

— Думаешь, они археологи?

— Не знаю, мутные они какие-то.

— Не знаешь? Разве археологи таскают с собой стволы?

— Нет, археологи — нет, но геологам, например, положены ружья. И потом, у кавказцев иное отношение к оружию.

— Какое?

— С детства приучены. У них иметь оружие — не преступление, а честь.

ГАЗ-66 ревел, а мы продолжили движение, покачиваясь вверх-вниз на упругих пружинах сидений.

— А милиция?

— А что милиция? Думаешь, их инопланетяне воспитывали? Они сами такие же. Поколениями в этих условиях росли, поэтому смотрят на всё это сквозь пальцы.

— Как это? Ну, я понимаю, раньше, до революции, но сейчас, в советское время?

— А вот так. Да. В советское время. В этом смысле, считай, что для них закон не писан — у каждого второго ствол или обрез.

— Это что же получается, они так и пристрелить кого угодно могут? И всё сойдёт с рук?

— Э, нет, браток. Тут всё сложнее. Без настоящего повода никто к стволу не прикоснётся. Одно дело — иметь ствол, другое дело — палить из него просто так. Бездумно. За такое свои же старшие товарищи тут же голову такому идиоту открутят. Не сомневайся.

— Выходит, держит их не страх перед законом, а страх перед отцом?

— Не совсем перед отцом. У них есть старшие рода, старики уважаемые. Вот те всю молодую поросль в кулаке в строгости держат, так что тебе и не снилось. Никому не охота перед всем родом отвечать.

— Это ты про ингушей?

— Они все так примерно и живут. Я как-то видел однажды, как мужиков сорок на коленях двигаются и прощения просят. Как я понял, там представитель их рода по пьяни сбил женщину насмерть. Представь картину — сорок мужиков сурового вида стоят, и сорок к ним на коленях. Думаю, тому, кто сбил, потом очень несладко было.

— Дикость какая-то. Средневековье.

— Дикость не дикость, а только так порядок издревле и сохраняется. Прощения просят, чтобы не было кровной мести.

— Ну, какой порядок? Вон до сих пор невест воруют.

— Это спектакль. Воруют по договорённости с невестой. Иначе посягательство на честь или жизнь девушки расценивается как двойная кровь.

На меня рассказ Лёни произвёл впечатление. Мне казалось, что такие пережитки прошлого уже давно изжили себя и им нет места в жизни советского человека. Я этими соображениями поделился с Лёней.

— Понимаешь, люди жили так веками. Сознательность не сразу приходит. Вон всего лишь шестьдесят лет прошло с Революции. Считай, только два поколения сменилось. Людям объяснять надо, работать с ними. Тогда и заживут по-современному.

— Как спереть что-нибудь или передавать геологические буи, так у них с сознательностью всё в порядке.

— Это точно.

— Кажется, что им что-то в кунге нужно было. Интуиция подсказывает, что не зря они так в кузов рвались.

Лёня кивнул.

— Ага, мне тоже так показалось.

— С другой стороны, если бы им прямо что-то так нужно было, то ехали бы потихоньку за нами и, улучив момент, залезли бы на стоянке.

— Ну, вообще-то, мы вполне можем ехать без остановки, сменяя друг друга на заправках. Ты грузовую водишь?

Мы сменяли друг друга через каждые пять часов и успевали за это время проехать примерно по двести пятьдесят километров.

С самого начала я честно признался, что мой опыт вождения грузовых машин ограничивается практикой и сдачей экзамена по вождению на автокомбинате, но при этом я описал свой спортивный путь, давая понять, что непрочь освоить ремесло водителя «шишиги».

— Категория есть?

— Я кивнул.

— Не ссы, всему научу. На трассе ничего сложного. Вот в горах — да!

Мы отмотали уже тысячу вёрст (так Лёня называл километры, и не сильно ошибался — в одной версте тысяча шестьдесят шесть метров).

Добрая половина пути осталась за спиной. Мы ехали и болтали о водительских байках, жизни и предстоящей археологической экспедиции.

Лёня оказался смешливым и общительным парнем. Он был лентяем, заядлым рыбаком, немного бабником, немного футбольным болельщиком.

— Вот смотри, Саш. Это только кажется, что рыбалка — отдых. Мол, сидишь, удочку дёргаешь, водочку попиваешь? Хрен там, Саш! На самом деле — работа. Тяжкий труд. Сплошные нервы. Какой там отдых?

— Да ну? Сидишь же в тишине, природа…

— Сидишь, говоришь? Вот тебе расписание нормальной рыбалки: в четыре утра встал, будто по гудку на завод. Аккуратненько так тихо-тихо сваливаешь, пока жена не проснулась и не вспомнила, что ты уже месяц обещаешь на выходные в ванной полку повесить. Тот ещё аттракцион.

Я ухмыльнулся, представляя, как Лёня в трусах на цыпочках крадётся мимо жены.

— В пять утра взмыленный подходишь к пруду или речке с удочками, садком, стульчиком, термосом и свежевыкопанными червями. А там знаешь что?

— Что?

— А там деды, все хорошие места уже с вечера заняли. И эти сволочи, у меня нет других слов, уже рыбу ловят. Конечно, им же работать не надо, они на смене в пятницу не пахали. Днём дрыхнут, гады, с вечера все клёвые места занимают. Наплевать им, пенсионерам хрёновым, на то, что рабочий человек тоже поудить рыбу хочет!

Лёня не на шутку расходился в своём гневе, я же еле держался, стараясь не рассмеяться. У меня плохо получалось, и через некоторое время мы оба ржали в голос, как кони.

— А потом самое весёлое. Сидишь, как дурак, на плохом месте, проклинаешь пенсионеров, кормишь комаров. У всех клюёт, а у тебя нет. Мучаешься, терпишь, терпишь. Плюёшь, меняешь дислокацию. Утренний клёв вот-вот кончится. Восьмой час уже. Солнце встаёт. Отходишь метров на двадцать. На твоё место тут же пристраивается другой такой же, как ты, только опоздавший. Злорадствуешь, мол, посиди и ты, покорми комаров.

— Дальше понял, что происходит?

— Неа.

— Через пять минут этот урод начинает один за другим вытаскивать трёх подлещиков вот такого размера. Чтоб ему пусто было.

Лёня повернул ладонь вверх и показал рыбину размером с локоть.

— Так вообще ты ничего не поймал в тот раз?

— Лучше было бы, если не поймал. У меня тоже клюнуло, так я так дёрнул с досады, что рыба с крючком улетела в кусты. Я ползаю по колючкам, ругаюсь благим матом, ищу улов. Деды ржут, клянусь себе, что больше никогда не буду ловить рыбу на этом чёртовом пруду. Потом иду домой, жена с жалостью смотрит на хренова пескаря размером с гулькину пипку, потом на меня, вздыхает и уходит на кухню. Обидно не это.

— А что?

— То, что точно знаю: вернусь после экспедиции — первым делом пойду туда рыбачить.

— Жена у тебя, как мне кажется, строгая.

В салоне пахло бензином и табачным дымом, крышка над двигателем нагрелась так, что к ней нельзя было прикасаться. Я случайно облокотился локтем и тут же отдёрнул руку.

— Точно как моя, — заулыбался Лёня, — строгая, но очень горячая. Можно обжечься.

— Ну ты сравнил.

— А что? Вообще, для меня лично бабы — как машины. Лада — первая любовь. Всё как будто понарошку, не по-настоящему, несолидно как-то, но приятно. Тесновато, трясёт, но как заведётся — мчит, аж дух захватывает.

— А жена? «Волга», что ли?

— Нет, «Волга» — это как тёща. Строгая и солидная. Снаружи лак, хром, все дела. Я тёщу уважаю и побаиваюсь больше, чем начальство.

Лёнька хитро улыбнулся и продолжил:

— «Чайка» — это как недоступная артистка, ну там, как Андрейченко, Алфёрова, Варлей, Неёлова.

— Неёлова?

Сложно сказать, что привлекло в ней Лёню. Но он тут же нашёлся и, будто прочитав мои мысли, эмоционально отреагировал:

— Да, ты видел, какие у неё сиськи? Во! — Лёня показал ладонями два больших шара у своей груди. — Короче, «Чайка» — машина красивая во всех смыслах, но недоступная нам с тобой, брат. Даже если каким-то чудом окажешься рядом — прикоснуться боишься, а о том, чтобы водить, не может идти и речи.

— Ну а «шишига»?

— «Шишига» — это и есть жена.

Он нежно погладил рукой по потрёпанной обивке панели приборов:

— Я каждый её закоулочек, складочку знаю, всю облазил своими руками. Пусть я видел её немного ворчливой, потной, зато родная. Всегда выручит, коня на скаку остановит, в горящую избу войдёт, как говорится. Пока она с нами — мы хоть куда на ней доедем: хоть на Кавказ, хоть на Северный Полюс.

Его простые сравнения и образы казались мне живой энциклопедией дорожной мудрости. Они были настоящими, как простые, но очень ёмкие слова из стихов и песен Высоцкого.

— А ты что, на Севере на «шишиге» ездил?

— Ну, не на самые Северы, но в Архангельской области бывал. Там, кстати, на озере Лача отличная рыбалка с лодки. Есть в Академии наук одна бойкая женщина — Ошибкина Светлана Валерьевна, она чёрта из-под земли достанет. Вот с ней и посчастливилось работать.

— Нашли что-то интересное?

— Для них, учёных, там все черепки интересные. Как по мне — так ловить язя на озере куда интереснее. Но по факту там все были счастливы. Вот для тебя что такое счастье?

— Я не знаю. Наверное, победа в гонках, хорошая машина под задницей, друзья рядом. А для тебя?

— Хех, — он ухмыльнулся, — тут комплекс, понимаешь.

Я продолжал слушать.

— Счастье — это когда в пятницу вечером ты в экспедиции, зарплата в кармане, водка во фляге, удочка в руке, червяк на крючке, поплавок на воде. Рыба в садке, ты тихо (так, чтобы не распугать рыбу) слушаешь приёмник, по которому передают трансляцию хоккейного матча «ЦСКА» — «Спартак».

Я сидел за рулём, два луча фар из-под армейских накладок-ресничек уверенно освещали почти пустую трассу.

Двигатель мерно отрабатывал поршнями.

В глазах Лёни будто отразилась эта картинка из прошлого. Он улыбался, глядя сквозь лобовое стекло в окружавшую нашу «шишигу» ночь.

— А как же жена?

— Жена? А жена где-то далеко, думает о тебе и скучает. Не дала бы она мне, зараза, нормально матч послушать. Все уши протарахтела бы. А так — вдалеке в самый раз!

— А ты за кого болеешь: за «ЦСКА» или «Спартак»?

— Я за «Торпедо».

— «Торпедо» из Горького? Они ж в полуфинал вышли.

— Нет, браток, я из Ярославля, за свою родную команду болею. «Торпедо» Ярославль. Они себя ещё покажут!

— Я уверен, что так и будет! — ответил я с улыбкой.

— Издеваешься? — Лёня с подозрением смотрел мне в глаза.

— Нет, что ты? Я не сомневаюсь, что ребята из «Торпедо» Ярославль когда-нибудь порвут всех, как Тузик грелку, и станут чемпионами страны!

Лёня успокоился и откинулся на спинку.

— Помяни моё слово! Может, не при моей жизни, но ещё себя покажут!

Он так увлечённо рассказывал о своём мужском счастье, что я на мгновение даже немного позавидовал ему.

На душе было тепло от этих простых, ни к чему не обязывающих дорожных разговоров.

— А ты что, помирать собрался?

— Нет, ещё рано, но когда помру — знаю, что напишут на моей плите.

— Что?

— Здесь лежит Лёня, который просто хотел всем добра и прожить жизнь как можно лучше!

Я добавил:

— Но получилось, как всегда.

— Зато Лёня пытался. Лёня любил баб, хоккей и машины. Старался никого не обижать и не давать себя в обиду.

Он снова засмеялся.

Какая-то особая мужская ностальгия, рождённая разговором, скрывалась за этими словами о женщинах, рыбалке и машинах.

Никаких масок, пафоса, понтов или важности. Только честный, грубоватый стёб. За шутками, историями и словами проглядывалось живое доверие.

Я ощущал атмосферу нарождающейся мужской дружбы, несмотря на то, что мы с Лёней были очень разными.

В какой-то момент я ощутил духоту и жар в кабине. Тут же поймал себя на мысли, что совсем не смотрю на тускло освещённые показания приборов на панели.

Стрелка температуры воды была на пределе. А сигнальная лампочка перегрева двигателя то загоралась, то затухала.

— Вот трындец! — выкрикнул я и, включив правый поворотник, стал спешно съезжать на обочину.

Когда я остановился, из-под крышки капота, в салоне и спереди от решётки радиатора повалил густой белый пар.