Скорость. Дарьяльский дрифт

Глава 22

— Ну и что это, по-вашему, товарищ капитан? Мистика или физика?

Джапаридзе, задумчиво наблюдая за шарами, произнёс:

— Физика, конечно. Просто редкая. Видите, как они плывут ровно вдоль хребта? Это не духи, а что-то вроде… электричества в воздухе.

— То есть, это не Святой Георгий скачет на невидимом коне?

— Нет, уважаемая Марина. Хотя наши местные люди так думают — мол, Уастырджи путь указывает. Но я материалист. На самом деле, в горах такое бывает: воздух перенасыщен зарядами, особенно перед грозой или после.

— А тогда что означает «хороший знак»?

Капитан рассмеялся:

— Подловили меня. Ничего не скажешь. Это означает что-то типа «поплевать через левое плечо», когда вы сталкиваетесь с чёрной кошкой. Вы знаете, что кошка никак не может вам навредить, но всё равно плюёте на всякий случай. Здесь всё то же самое, просто вместо кошки — электрические заряды.

— То есть это как шаровая молния, только медленная?

— С другими физическими свойствами.

— Они не гаснут.

— Ну, это пока. До тех пор, пока воздух ионизируется, частицы сталкиваются — вот и свечение. Вспомните, как люминесцентная лампа работает — там тоже газ светится.

— Значит, никакой мистики?

— Абсолютно!

— И всё же давайте желания загадаем!

— Я не верю, но вы загадывайте, потом расскажете, исполнилось ли, — обратился Джапаридзе к нам с Мариной.

— А у вас их нет? — спросила Марина.

— Мне главное, чтобы родина и советские граждане были в безопасности, а все преступники и враги сидели в тюрьме. Как говорит Жиглов: «Вор должен сидеть в тюрьме».

— Да, хороший фильм, я его очень люблю, всегда плачу, когда вижу, как Лариса приносит Шарапову ребёнка из дома малютки.

— Это да, — Джапаридзе повернулся ко мне и неожиданно спросил, — кстати, Александр, я хотел спросить, но забыл, на каком основании вы разъезжаете по горам на колхозном имуществе?

— Я не разъезжаю, а работаю на полставки водителем у Семёна Семёновича, — соврал я, не моргнув глазом, так что Марина уставилась на меня.

— Правда? — Джапаридзе, конечно же, мне не поверил.

— А что? Лето, что ещё студенту делать. Нам не запрещается подработка. Коплю.

— И на что же?

— На «Запорожец», машину хочу.

— Хорошо, на днях проверим. А так, не смею вас больше задерживать. Насчёт Цеевых договорились?

Он протянул руку. Получалось, что если я пожму руку, то приму на себя что-то типа взятого при свидетелях обязательства, которое он не преминёт мне припомнить.

Хитрый, но я тоже не лыком шит.

— Я очень постараюсь выполнить вашу просьбу, но не обещаю. Руки не жму — грязные, всё в масле и бензине.

Джапаридзе усмехнулся моему «манёвру», качнул головой и зашагал к чёрной «Волге».

Элегантно развернувшись, Джапаридзе послал Марине воздушный поцелуй и умчался прочь.

Принесла его нелёгкая!

Завтра надо срочно лететь в Архонку, предупреждать Марусю и Семёна Семёныча. Устраиваться на работу?

Джапаридзе спутал все карты. Хоть отдавай машину обратно и отказывайся от участия в ралли.

На следующий день станица Архонская снова дружелюбно встретила меня ватагами пацанов, приглашением на обед от Маруси и отсутствием председателя.

Он уехал в район до вечера. Обещал вернуться к окончанию киносеанса.

— Да не переживай ты так. Семёныч знает, что делает. Если он тебе доверил машину, значит, наперёд продумал, что и как. Пошли до моей хатки, я тебе сейчас вкусно накормлю.

Я шагнул внутрь Марусиной казачьей избы, и время будто замерло.

Под ногами скрипнули половицы, прикрытые домотканым половиком с ромбами да зигзагами.

Увидев мой взгляд, Муся улыбнулась и стала объяснять:

— Половик не просто для красоты, а чтобы из щелей холод не дул. Помню, бабка всегда говорила: «Казак без половика — что конь без подковы». Так и живём веками. Проходи.

Я зашёл в комнату и осмотрелся. Слева — старый комод, рыжий, как лисий хвост.

Прямые, без выкрутасов, ручки — ровно такие, какие любили в старину: чтобы в темноте нащупал, даже если с похмелья.

Верх украшали царапины да потёртости — я представил, что раньше хозяин, войдя в дом, сваливал на крышку комода свою амуницию. И царапины — это следы от казачьих поясов с кинжалами.

Вряд ли такие борозды оставят детские ладони или женские украшения — кольца, серёжки и бусы.

Посреди горницы — стол, дубовый, потемневший от времени. На нём — идеально чистая вязаная скатерть с кистями.

Никаких следов жизни: ни кругов от стаканов, ни воска от свечи, ни крошки хлеба.

От стола веяло каким-то особым уютом.

Будто вчера здесь ещё сидели, пили чай с мёдом, спорили о политике да вспоминали, как при царе жили и чем советская власть лучше.

Кровать — целая крепость. Под стать хозяйке. Высокая, с горой подушек в наволочках с розами.

Покрывало — ручной работы, стёганое, с узором в виде солнца. На краю — одеяло, сбитое из овечьей шерсти, тяжёлое, пахнущее дымом и травами.

В углу — печь, белёная, с лежанкой. На устье — чугунок. Рядом — ухват да кочерга, будто только что отставленные в сторону.

— Печь-то топите?

— Да нет, давно уже газ у нас. Но если зимой холодно, то могу и затопить.

Я продолжал разглядывать её хоромы.

Окна украшены рушниками — белыми, с красной вышивкой. На одном — петухи, на другом — виноградные гроздья. Занавески — ситцевые, в цветочек, чуть выгоревшие на солнце.

А обои тоже с петушками, розовые.

Они немного выбивались из общего казацкого стиля. Наверно, Муся их сама подбирала.

Я сел на лавку, и подо мной скрипнуло дерево. В воздухе витал запах старых брёвен, сушёных трав и чего-то неуловимо родного — может, печёного хлеба, а может, пирогов.

Эта изба была как застывшая песня — о казаках, о войне, о жизни, которая ушла, но оставила след в каждом углу, в каждой трещинке на стене.

— Вон так, рукомойник. Руки мыть будешь?

— А то как же!

— А Лёнька мой, его каждый раз силком гнать надо.

Лёнька пытался улизнуть вместе со мной, но в последний момент профессор заставил везти его в Орджоникидзе.

Я помыл руки, поднимая носик деревенского рукомойника вверх, и мыльная вода стекала в эмалированное ведро, подставленное снизу.

Через пять минут передо мной дымилась тарелка с голубцами, от которых шёл такой пар, что хоть святых выноси.

Маруся устроилась напротив. Она достала бутылку с самогоном:

— Будешь?

— Нет, Марусь. Я же за рулём!

— Ну и правильно!

А потом без умолку сыпала новостями, перемешивая ложку в стакане с чаем так, что кусок сахара на дне гремел, как мелкий град.

— Вот Семён Семёнович опять своё… — она закатила глаза, отчего морщины у висков разбежались лучиками. — Вчера на собрании заявил: «Будем ещё технику покупать, что не используем, будет по потребкооперации с соседями делить, урожаем брать. А на вырученные деньги строить новый клуб!» А где деньги взять? В бухгалтерии — каждый рубль на учёте.

— А старый клуб-то чем ему не угодил?

— Так понимаешь, в церкви всё-таки клуб. Нехорошо как-то. Ты ешь, ешь. Это мои фирменные.

Я с наслаждением разламывал вилкой сочный голубец — капустный лист хрустел, а рис с мясом так и таял во рту.

Марусины фирменные голубцы были туго свёрнутые, как патроны в обойме, пропитанные ароматной зажаркой.

— А наша завклубом, — продолжала Маруся, наливая мне вторую чашку чая, — опять костюмы пересчитывает. Говорит, после прошлого концерта две юбки пропали. Да кому они нужны, эти папётки с блёстками? Разве что…

Тут она вдруг замолчала, подозрительно посмотрела в окно. За окном заскрипели ворота — кто-то подъехал на мотоцикле. Маруся вздохнула, доедая свою порцию, добавила:

— Опять этот. Ну, спасу от него нет.

— Кто? Хочешь, я ему объясню, он сюда дорогу забудет?

— Да, Петька-почтальон. Третий день за мной ухаживает, да только он не про мою честь. Я сама его отважу, вот ещё. Почтальонов я буду бояться.

Она встала, поправила передник и направилась к выходу.

Я счастливо улыбнулся.

Потому что в это мгновение изба ожила полностью — скрип половиц, звон посуды, запах еды и этих бесконечных разговоров, в которых сплетались колхозные дела, соседские сплетни и что-то такое тёплое, домашнее, от чего на душе становилось спокойно.

Я выглянул в окно. Теперь было понятно, почему Муся давала Петьке от ворот поворот.

Он был мелким и щуплым, похожим на молодого актёра Брондукова, сыгравшего Федула в «Афоне».

Я доел последний голубец, вытер рот салфеткой и подумал: вот она, настоящая казачья жизнь.

Было забавно смотреть, как почтальон Петька хорохорится, а Муся его прогоняет со двора.

Петька вроде как ревновал и выпытывал, кто у Муси в гостях. Он явно был неравнодушен к подруге Лёни.

Шансов у него ноль, но за отвагу и настойчивость я бы его наградил стопариком.

Но хозяйка была неумолима и в конце концов замахала на Петьку рушником с плеча.

Почтальон пообещал вернуться завтра, во всём разобраться и ретировался на мотоцикле.

Муся вернулась в дом.

— Добавки?

— Нет, какой там. Пошли на сеанс — опоздаем!

Мы решили сходить с ней в кино.

Тот вечер запомнился мне улыбками. Не приторно-сладкими, а тёплыми, лукавыми, как майское солнце после дождя.

Мы с Марусей шли по главной улице, и казалось, всё село высыпало на пороги — кто с вёдрами, кто с детьми на руках, кто просто так, чтобы перекинуться словом.

— Ой, парочка какая! — раздался знакомый хрипловатый голос.

— Это дядя Ваня, наш местный балагур, не обращай внимания, — шепнула моя спутница.

Тот сидел на лавке у забора, болтая ногами, и лущил семечки. — Лёнька-то где? Опять своему ГАЗону стихи читает?

Маруся важно приосанилась, поправляя платочек на плечах:

— Ага, целую поэму «Ода гаечному ключу» сочиняет! Говорит, к вечеру допишет…

Из-за плетня выглянула тётка, вся перемазанная в муке:

— Вань, да ты бы лучше за женой присмотрел! Она у тебя вчера с подругами в клуб собралась, а ты тут как сирота казанская.

— Да я-то ничего, присмотрю, — ответил дядя Ваня, — вот Лёньке-то не позавидуешь! Пока он свои детали точит, его Маруся с новым кавалером по кинотеатрам гуляет! А моя-то чай с подругами в клуб идёт.

Клуб «Родина» встретил нас уютным гомоном. В фойе у кассы толпились люди в очереди за билетами.

— Куда прешь! Колька, вас здесь не стояло!

— Ты чё? Я раньше тебя пришёл.

Внутри меня ждал сюрприз.

Билетёрша, строгая, но добрая женщина, качая головой, гаркнула:

— Ну-ка тише, молодёжь!

У касс волшебным образом воцарилась тишина.

— Сашок, проходи с Марией без билета! — крикнула Тома Петровна, подмигивая.

— Это за что такая честь? — спросили в толпе.

— За то, что в районе лучшие фильмы для нас добыл! Директор велела выписать контрамарку.

— И мне тоже полагается, я тоже старался и фильмы добывал! — послышался знакомый голос.

— А ты, Лёонид, оплачивай на месте! — строго сообщила билетёрша, но глаза её смеялись.

Лёня повёл подбородком и полез в карман.

В полумраке кинозала я устроился в середине зала, а Лёня с Марусей, перешёптываясь, пробирались на задний ряд — классика жанра.

На экране заиграли титры «Игры в четыре руки» с Бельмондо. Фильм привёл меня в восторг!

Каждый кадр — как глоток шампанского.

Париж, переливающийся огнями, этот неповторимый стиль Бельмондо, его фирменная полуулыбка, когда он обводит всех вокруг пальца. Потом Венеция.

Я заворожённо следил за авантюрой героя, ловя каждый поворот сюжета.

Мне нравился Бельмондо. Его фирменная походка — ленивая, чуть раскачивающаяся, будто он не идёт, а плывёт по европейским мостовым.

Дерется, смеётся, флиртует с женщинами. Примерно как я. Или я как он.

В сцене, где его герой обыгрывает всех врагов в покер, я невольно затаил дыхание.

Вот он делает вид, что задумался — медленно прикуривает, выпускает дым колечком, а глаза в это время вычисляют каждую мелочь.

Когда Лёня с Марусей вышли после сеанса — она с растрёпанной причёской, он с глуповато-счастливой улыбкой — я только усмехнулся.

У каждого сегодня своё кино. У них — романтика на заднем ряду. У меня — Бельмондо, джаз и мечты о Париже.

Я очень любил нашу страну, но был уверен, что когда-нибудь в будущем поеду на соревнования за границу, может, даже в капстрану, может, даже в Париж.

Утро было жарким даже для начала июня. Я ехал по пыльной дороге в колхоз (название), и наш гоночный УАЗ подпрыгивал на выбоинах, поднимая тучи рыжей пыли.

В открытые форточки врывался терпкий аромат полыни, смешанный с запахом нагретой земли. Где-то в траве прятались кузнечики.

Они высоко выпрыгивали при приближении «Дуремара», будто торопились разглядеть, кто к ним пожаловал в это короткое северокавказское лето.

Полчаса назад я позвонил Зауру в Новый Батако и сообщил, что еду к нему.

Семён Семёнович спокойно выслушал меня, фыркнул и сообщил, что «видал он этих проверяющих, сам знаешь, на чём».

Но попросил сходить в бухгалтерию, чтобы мне оформили путевые листы и местную командировку в Дарьял.

Его уверенность в том, что он «почикает» хоть кого, немного успокоила меня.

Вчерашние впечатления от кино, странные встречи и едва ощутимое присутствие того старика не выходили у меня из головы.

Я вспоминал, как он выглядел, когда следил за мной и Лёней на дороге из Ставрополя в Орджоникидзе.

Как та самая «Волга» стояла на обочине, а старик в папахе сидел, высунув локоть в окно.

Мы обменялись взглядами — всего на мгновение. Но в его глазах не было ни угрозы, ни любопытства. Только какой-то холодный огонь.

Заур встретил меня у колхозных ворот фермы.

— В самый раз приехал! — крикнул он, широко улыбаясь. — Женщины только что завтрак приготовили. Поехали.

Сказал он, запрыгивая в салон. Минут через пять мы остановились у небольшой аккуратной беседки, расположенной возле здания колхозной столовой.

Сначала он обошёл архонский УАЗ медленным шагом, оценивая его внешний вид.

Его взгляд скользнул по перетянутым ремнями запасным канистрам, проверил крепление запасного колеса.

Потом заглянул под днище и задержался на новых амортизаторах, блестевших свежей краской.

— Ну, видно, что спецы поработали.

После осмотра положил мне руку на плечо и повёл усаживать за стол.

— На въезде в вашу Осетию нужно заметить вывеску на стеле. Вместо «Добро пожаловать» надо написать «Приятного аппетита». Заур, сколько можно сидеть за столом? Я вообще по делу приехал.

— Дело подождёт, а вот когда мы в следующий раз досыта поедим, никто не знает.

— Ты что, на войну собрался?

— Нет, но мужчина должен быть готов ко всему.

Мы неспешно болтали и уплетали яичницу с ароматным хлебом, только что испечённым в печи.

— Ну что там? Как фильмы? Народу нравится?

— Клёво! Спасибо тебе за помощь, без тебя…

— Брось, — он махнул рукой, — пустяки.

— И за запчасти спасибо, машина теперь зверь.

Он отшутился:

— Представлю, что вы с ней наворотили, думаю, сняться с соревнований.

— Я уверен, что твоя тачка тоже что надо. Скажи, я вот немного в местных костюмах не понимаю. Почему ваши пожилые мужики носят высокие папахи?

— Не, это не наши. Это у ингушей. Иногда у чеченцев. Реже у кабардинцев. Папаха у соседей скорее вещь духовная, нежели чем материальная. Считается признаком мужественности и зрелости. Мы с грузинами иногда ингушей так и называем: «народ в высоких папахах». А что?

Я рассказал, что несколько раз пересекался с дедом, и мне нужно его найти.

— И как ты собираешься это сделать?

— Не знаю. Похоже, он из начальства.

— С чего ты взял?

— Ну, ездит на белой «Волге» с водителем.

Заур улыбнулся:

— На Кавказе на белой «Волге» может ездить кто угодно.

— Ну, ты же не ездишь?

— Я другое дело. Люди в колхозе не поймут, если мой отец ездит на УАЗе, а я буду на «Волге» рассекать.

— А хотел бы? — я вспомнил догонялку ГАЗ-24–24.

— Наверно, нет. Зачем мне она? «Шестёрку» — да, хочу. Водил бы с удовольствием.

А насчёт старика в папахе, если он местный, то ингуши и кабардинцы часто собираются в ресторане у гостиницы «Интурист», у суннитской мечети, знаешь?

— А разве осетины были мусульманами? Откуда мечеть в Орджоникидзе?

— Нет. Разве не знаешь? — он удивлённо покосился на меня. — Только очень небольшое число. Процентов пять-восемь, в районах, прилегающих к Кабарде.

Мы поболтали ещё долго про ралли и гонки. Он был неплохо осведомлён о местных дорогах и способах езды по бездорожью и я прислушивался к каждому его совету. Вскоре к нам подошла женщина и что-то сказала ему по-осетински.

— Ты извини, я на работе. Мне нужно в гараж.

— Конечно, пора и честь знать, как говорят у нас. Спасибо за завтрак.

Мы встали.

— Не за что. Ну что, твой «Дуремар» готов к подвигам? — хлопнул он по капоту, и в ответ двигатель взревел ровным, бархатистым басом, заставив улыбнуться моего друга.

— Слушай этот звук… — перекрикивая рёв мотора, сказал он, и в его глазах вспыхнул тот самый огонёк, который я видел только у настоящих фанатов. — Вы что с УАЗом сделали? Так не бывает! Чистая музыка! У тебя там распредвал новый или просто клапана отрегулированы?

— После гонки познакомлю с механиком, если смогу доехать до финиша.

Заур фыркнул, но одобрительно кивнул — в нашем кругу такая скромность ценилась, мы понимали друг друга без слов.

— Ладно, гонщик, — он отошёл на шаг, освобождая путь. — Удачи, встретимся на старте.

Я помахал в ответ.

«Дуремар» дёрнулся с места, подбрасывая в воздух клубы золотистой пыли.

В зеркале мелькнула фигура Заура — он стоял, подняв руку в прощальном жесте, постепенно превращаясь в маленькую тёмную точку на фоне белёсого неба.

Через полчаса я припарковался поодаль от гостиницы «Интурист», рядом с мечетью.

Мой автомобиль привлекал внимание своими наклейками, зеваки останавливались и обсуждали необычный УАЗ.

Пока люди разглядывали мою машину, я разглядывал автостоянку у гостиницы.

Вот она. Белая «Волга». В салоне никого нет.

Я вышел и запер водительскую дверь «Дуремара».