Случайное селфи для бандита (СИ)

Глава 11

Ветер хлестал по лицу, вышибая слезы, которые тут же высыхали на коже, оставляя соленые дорожки. Я вцепилась в руль мотоцикла так, что пальцы онемели, превратившись в безжизненные крючья. Тяжелое, горячее тело Давида за моей спиной было единственным якорем, удерживающим меня в реальности. Его руки, сцепленные у меня на животе, медленно расслаблялись, и это пугало больше, чем свист пуль за спиной.

— Давид! Слышишь меня?! Не смей отключаться! — орала я, перекрывая рев мотора. — Если ты сейчас упадешь, я развернусь и сдам тебя Грозе за пачку чипсов! Слышишь?!

— Слышу… не ори, кнопка… — его голос, хриплый и едва различимый, коснулся моего уха. — У тебя… вождение… как у смертника. Горжусь.

Я выжала газ еще сильнее. Лесная просека закончилась, и мы вылетели на разбитую грунтовку. Фара мотоцикла выхватывала из темноты ухабы и коряги. Трясло немилосердно. Каждый прыжок отзывался глухим стоном Давида. Я чувствовала, как его кровь пропитывает мое алое платье, превращая его в тяжелый, липкий саван.

— Где нам спрятаться?! Давид! — я бросила короткий взгляд в зеркало. Огней преследователей не было видно, но это ничего не значило. Такие, как Гроза, не бросают след.

— Через пять километров… старая лодочная станция. Синие ворота. Там… старый Михалыч. Скажешь: «От Алмаза за долгом».

Я запомнила это как молитву. Пять километров. Пять бесконечных кругов ада.

Когда впереди показались очертания покосившегося забора и блеск темной воды, я чуть не зарыдала от облегчения. Я затормозила так резко, что мотоцикл занесло. Давид навалился на меня всем весом, и мы вместе едва не завалились на бок.

— Эй! Кто там шастает?! — из сторожки вышел старик с двустволкой наперевес.

— От Алмаза! За долгом! — закричала я, пытаясь удержать Давида и не дать мотоциклу упасть.

Старик замер, опустил ружье и быстро подошел к нам. Увидев окровавленного Давида, он выругался похлеще самого Алмазова.

— Мать твою, Давидка… Живой?

— Временно, — прохрипел мой «криминальный авторитет», сползая с сиденья прямо на руки Михалычу.

Мы затащили его в сторожку. Пахло махоркой, дешевым спиртом и соляркой. На старой кушетке, покрытой байковым одеялом, Давид выглядел пугающе огромным и неуместным.

Михалыч действовал быстро. Он разрезал остатки рубашки Давида ножом, обнажая рваную рану в боку.

— Пуля на вылет, повезло тебе, парень. Но крови потерял — ведро.

Я стояла рядом, не зная, куда деть руки. Мое платье было безнадежно испорчено. Красный шелк потемнел, став почти черным от крови Давида. Я выглядела как видение из фильма ужасов, но мне было плевать.

— Помоги мне, дочка, — скомандовал старик. — Лей спирт на руки. И держи его. Сейчас будет больно.

Я сделала всё, как он сказал. Когда спирт коснулся раны, Давид выгнулся, его мышцы перекатились под кожей, как стальные тросы. Он стиснул зубы так, что послышался хруст, но не издал ни звука. Его рука вслепую нащупала мою ладонь и сжала её с такой силой, что я едва не вскрикнула.

— Терпи, маньяк, — прошептала я, поглаживая его свободной рукой по мокрому от пота лбу. — Ты же у нас бессмертный.

Через полчаса всё было кончено. Рана зашита суровой ниткой, Давид впал в тяжелое забытье, а Михалыч, вытирая руки тряпкой, кивнул мне на ведро с водой.

— Умойся, девка. А то на тебя смотреть страшно. Как звать-то?

— Лика.

— Ну, Лика… боевая ты. Давидка девок всегда выбирал породистых, но таких, чтоб за руль мотоцикла в ночь — таких при нем не видел.

— Я не выбирала, — я начала смывать кровь с рук. — Я просто ошиблась номером.

Старик усмехнулся и вышел на крыльцо «покурить небо». Я осталась одна в полумраке сторожки. Давид дышал ровно, но тяжело. Я присела на край кушетки, разглядывая его лицо. Без этой его вечной маски превосходства и ярости он казался… человечным. Почти ранимым.

Я протянула руку и коснулась шрама на его скуле.

— И зачем ты мне сдался, Алмазов? — тихо спросила я. — У меня была нормальная жизнь. Кот, работа, пельмени… А теперь я сижу в сарае с человеком, за голову которого дают миллионы.

Внезапно его глаза открылись. Мутные, подернутые туманом боли, но всё такие же пронзительные.

— Пельмени… это скучно, кнопка… — прошептал он, и уголок его губ дрогнул в подобии улыбки.

— Опять подслушиваешь? — я шмыгнула носом, пытаясь скрыть радость от того, что он очнулся.

Он перехватил мою руку и поднес её к своим губам. Его поцелуй был слабым, но обжигающим.

— Ты не ушла. Почему?

— Потому что я дура, Давид. Мне мама всегда говорила, что у меня нет инстинкта самосохранения. И вообще, кто мне вернет деньги за это платье? Оно было эксклюзивным!

Давид притянул мою руку к своей груди, заставляя почувствовать его сердцебиение.

— Я верну тебе всё, Анжелика. Город, если захочешь. Но сначала… мне нужно, чтобы ты сделала одну вещь.

— Какую? Опять стрелять?

— Нет. В моем ботинке… в левом… зашита флешка. Там счета Грозы и имена тех, кто его кормит. Если я не выберусь — отдай её Ковальскому. Он знает, что делать.

— «Если я не выберусь»? — я вспыхнула от ярости. — Даже не надейся! Ты выберешься, Алмазов. Ты встанешь, отряхнешься, начистишь морду Грозе и купишь мне новое платье. Понял?! Это приказ!

Давид хрипло рассмеялся, и этот звук был самым прекрасным, что я слышала за последние сутки.

— Блядь, кнопка… Ты — лучшее, что случилось со мной из-за технического сбоя. Иди ко мне.

Я осторожно прилегла рядом с ним на узкую кушетку, стараясь не задеть рану. Он обнял меня за плечи, и в этом заброшенном сарае, под лай деревенских собак и шум прибоя, я впервые почувствовала себя на своем месте.

— Давид?

— М-м-м?

— Тот поцелуй в ангаре… он был по сценарию?

Он замолчал на мгновение, а потом его рука сжала моё плечо чуть сильнее.

— Нет, Лика. Это был единственный момент за последние десять лет, когда я забыл, что я Алмазов.

Я закрыла глаза, вдыхая его запах — кровь, порох и мужской пот. Наш «криминальный черновик» перестал быть просто игрой на выживание. Он становился историей, которую не захочется редактировать.

Но я знала: утро принесет новые проблемы. Гроза не спит. И где-то там, в городе, кто-то уже заряжает пистолет, чтобы поставить точку в нашем романе.