Случайное селфи для бандита (СИ)

Глава 19

Январское утро встретило нас колючим снегом, который бился в панорамные окна пентхауса, словно пытаясь предупредить о грядущей буре. Но внутри было жарко. Давид, вопреки всем запретам доктора Марка, уже стоял у зеркала в гардеробной, застегивая запонки на белоснежной рубашке. Его лицо было бледным, под глазами залегли тени, но взгляд… взгляд был таким, что от него можно было прикуривать сигареты.

— Лика, ты готова? — его голос прозвучал низко, с той самой вибрирующей ноткой, которая всегда заставляла моё сердце спотыкаться.

Я вышла к нему, поправляя подол того самого нового алого платья, которое вчера привез Артем. Оно было еще более дерзким, чем первое: открытые плечи, шёлк, струящийся по бедрам, и разрез, доходящий до самых границ приличия. На пальце холодно сверкал перстень с черным алмазом — мой пропуск в мир теней.

Давид замер. Его глаза потемнели, медленно скользя по моей фигуре. Он подошел вплотную, обдав меня запахом сандала и свежей повязки. Его ладонь легла мне на талию, и я почувствовала, как под тонкой тканью перекатываются его мышцы.

— Блядь, кнопка… — выдохнул он мне в губы. — Я иногда жалею, что научил тебя быть такой эффектной. Мне хочется запереть тебя в этом сейфе и никуда не выпускать. Особенно к Ковальскому.

— Поздно, Алмазов. Ты сам сказал: горгульи спускаются с крыш, — я поправила его воротник. — Сегодня мы идем ва-банк?

— Сегодня мы идем забирать долги. Ковальский думал, что я сдох в реке. Он уже начал переоформлять мои портовые терминалы на свои подставные фирмы. Гроза слил всё: даты, счета, номера транзакций. Старик играл на обе стороны, надеясь, что мы с Грозой поубиваем друг друга, а он останется «чистеньким» наследником империи.

— И что ты сделаешь? — я посмотрела в его глаза, пытаясь найти там хоть каплю жалости, но нашла только лед.

— Я покажу ему, что бывает, когда пытаешься обмануть смерть, — Давид притянул меня для короткого, обжигающего поцелуя. — Поехали. Артем и Семен уже внизу. И помни: ты — вдова, которая внезапно обрела счастье. Улыбайся ему так, будто у тебя за спиной не Назаров с компроматом, а легион ангелов мщения.

Поездка к особняку Ковальского прошла в молчании. Давид сжимал мою руку так крепко, будто я могла исчезнуть. Его ладонь была сухой и горячей — рана всё еще давала о себе знать, но он держался на чистом упрямстве.

Особняк Степана Аркадьевича встретил нас огнями и фальшивым гостеприимством. Нас провели в ту самую обеденную залу, где когда-то я пила чай в розовом платье «племянницы». Сейчас декорации были те же, но актеры сменили маски.

Ковальский сидел во главе стола, потягивая коньяк. Увидев нас, он выронил бокал. Хрусталь разлетелся вдребезги, а янтарная жидкость растеклась по скатерти, как кровь.

— Давид?! — его голос сорвался на визг. — Но… мне сказали…

— Сказали, что я кормлю раков, Степан Аркадьевич? — Давид вальяжно прошел к столу, отодвигая стул для меня. — Простите, что расстроил. Раки оказались не в моем вкусе. Предпочитаю более крупную дичь. Например, крыс.

Я села, расправив алый шёлк. Моя улыбка была безупречной и ледяной.

— Добрый вечер, «дядя Степа». Соскучились по своей горгулье?

Ковальский судорожно сглотнул, его усы мелко подергивались.

— Давид, это… это недоразумение! Гроза — безумец, он всё подстроил! Я пытался тебя защитить…

— Защитить? — Давид наклонился вперед, упираясь руками в стол. — Переоформляя мои счета на свою дочернюю компанию в Панаме? Это такая новая форма страховки, Аркадьевич?

В зале повисла тяжелая, душная тишина. Охрана Ковальского дернулась было к дверям, но там уже стояли Артем и Семен с такими выражениями лиц, что желание геройствовать у охранников отпало мгновенно.

— У тебя есть десять минут, чтобы подписать обратную передачу активов и признание в соучастии в покушении, — Давид достал из внутреннего кармана пиджака папку, которую подготовил Назаров. — Либо завтра утром все твои «семейные ценности» станут достоянием общественности. Включая ту забавную историю с неуплатой налогов за последние десять лет и… твой заказ на устранение Ковальского-младшего.

Старик побледнел так, что стал прозрачным.

— Ты не посмеешь… Это уничтожит и тебя!

— Я уже уничтожен, Степан. Я взорвался в лодке, помнишь? — Давид усмехнулся, и эта усмешка была страшнее любого выстрела. — Мне терять нечего. А вот у тебя есть внуки, репутация мецената и… очень уютная тюремная камера в перспективе. Выбирай.

Я смотрела на Ковальского и чувствовала странное удовлетворение. Этот человек считал нас пешками в своей игре. Он думал, что может купить мою жизнь и смерть Давида.

— Подписывай, «дядя», — тихо сказала я. — Давид сегодня не в настроении слушать оправдания. Его бок очень болит, а когда ему больно, он становится крайне некультурным.

Ковальский дрожащей рукой взял ручку. Скрип пера по бумаге был единственным звуком в огромном зале. Когда последняя подпись была поставлена, Давид вырвал документы у него из рук.

— Свободен. У тебя есть двенадцать часов, чтобы покинуть страну. Без денег. Без связей. Если увижу тебя на этой земле завтра — обещаю, ты позавидуешь Грозе. Его хотя бы будут судить. Тебя — нет.

Мы вышли из особняка так же стремительно, как и вошли. Холодный воздух ударил в лицо, принося облегчение.

В машине Давид внезапно обмяк, привалившись к моей груди. Его лоб был покрыт крупными каплями пота.

— Лика… кажется, я немного переоценил свои силы… — прохрипел он.

— Давид! Артем, гони домой! Быстро! — я прижала его к себе, чувствуя, как сквозь рубашку проступает влага. Блядь, швы!

— Зато мы их… сделали… кнопка… — он попытался улыбнуться, но глаза уже закрывались.

— Молчи, Алмазов! Просто молчи и дыши! — я гладила его по лицу, чувствуя, как паника снова сжимает горло. — Ты не можешь отключиться сейчас. Мы еще не выбрали цвет занавесок в твой кабинет!

— Только не розовый… — это было последнее, что он пробормотал, прежде чем окончательно провалиться в забытье.

Я сидела в мчащемся по ночному городу джипе, прижимая к себе самого опасного человека в мире, и понимала: наш «криминальный черновик» дописан. Впереди был «чистовик», полный опасностей, власти и бесконечной любви.

А Гитлер дома, наверняка, уже вострил когти о тот самый документ, который мы везли. Жизнь продолжалась. И она была чертовски хороша.