Случайное селфи для бандита (СИ)

Глава 16

Пентхаус встретил нас оглушительной тишиной, которая бывает только в местах, где слишком долго ждали плохих новостей. Но новости изменились. Король вернулся в свои владения, пусть и прихрамывая, опираясь на плечо женщины, которая за последние сорок восемь часов постарела душой на целое десятилетие и одновременно обрела хребет из титанового сплава.

Назаров шел следом, не выпуская из рук кожаный портфель. Его роль «второго пилота» в этом безумном пике подходила к концу, и он явно чувствовал облегчение.

— Вызови Марка, — бросил Давид, когда мы дошли до гостиной. Он буквально рухнул на огромный диван, тот самый, где Гитлер еще недавно устраивал когтеточку. — Пусть привезет всё: антибиотики, перевязочный материал и побольше обезболивающего. Я не поеду в больницу.

— Давид, это безумие, — я присела рядом с ним, пытаясь расстегнуть воротник его грязной рубашки. Пальцы всё еще дрожали. — Ты потерял литры крови, ты переплыл ледяную реку, ты… ты вообще человек или киборг из дешевого боевика?

Алмазов перехватил мои руки. Его ладони были сухими и горячими — лихорадка вгрызалась в него с новой силой.

— Я — человек, которому нужно закрыть счета, кнопка. Больницы — это протоколы. Протоколы — это свидетели. Свидетели — это лишний повод для полиции задавать вопросы, на которые у меня нет желания отвечать матом.

— А на другие вопросы ты отвечать матом готов? — я вскинула бровь, стараясь вернуть себе хотя бы крупицу прежней дерзости. — Потому что у меня их накопилось на целый словарь нецензурной лексики.

Давид слабо усмехнулся. В этот момент из кухни, вальяжно помахивая хвостом, вышел Гитлер. Кот замер, оценивающе посмотрел на окровавленного хозяина, потом на мой траурный наряд и, издав короткое «мяу», запрыгнул Давиду прямо на грудь.

— С**а… — прошипел Алмазов, морщась от боли, но руку не убрал, погрузив пальцы в черную шерсть. — Даже этот пушистый диктатор понимает, кто здесь главный. Покормила?

— Назаров покормил, — я выдохнула, чувствуя, как напряжение последних часов начинает выходить вместе с нервным смешком. — Давид, ты только что выжил в покушении, нейтрализовал конкурента на кладбище, а сейчас спрашиваешь про диету кота?

— Приоритеты, Лика. Приоритеты, — он закрыл глаза.

Марк — личный врач Алмазова, человек с лицом сотрудника похоронного бюро и руками хирурга от бога — приехал через пятнадцать минут. Назаров деликатно удалился в кабинет, чтобы начать юридическую зачистку города, а я осталась в гостиной, несмотря на протестующий взгляд доктора.

— Либо я остаюсь, либо я сейчас устрою здесь такой концерт, что у Давида швы разойдутся от ультразвука, — отрезала я.

Марк только вздохнул и кивнул. Следующий час превратился в испытание для моих нервов. Видеть, как из раны Давида извлекают остатки «помощи» Михалыча в виде суровых ниток, как промывают рваные края… Алмазов не проронил ни звука. Он только сжимал кожаную подушку так, что та трещала по швам, и смотрел в потолок абсолютно пустым взглядом.

— Жить будет, — наконец вынес вердикт Марк, заклеивая бок Давида массивным пластырем. — Но если он еще раз решит поплавать в проруби после пулевого ранения, я умываю руки. Ему нужен покой. Полный покой. Минимум неделю.

— Он его получит, — я посмотрела на Давида, который уже начал погружаться в тяжелый сон под действием препаратов. — Я лично привяжу его к кровати, если понадобится.

Когда Марк ушел, я осталась одна в полумраке гостиной. Гитлер спал в ногах Давида, охраняя его покой. Я подошла к окну. Город под нами сиял огнями. Где-то там сейчас Глеб (точнее, его люди) зачищал хвосты Грозы. Где-то там Назаров рассылал «приветы» тем, кто успел переметнуться на другую сторону.

Мир Давида Алмазова возвращался на круги своя. Но была ли в нем я?

Я посмотрела на свои руки. Перстень с черным алмазом всё еще был на моем пальце. Символ власти, который я надела, чтобы выжить. Я попыталась его снять, но он словно прирос.

— Оставь, — раздался хриплый голос с дивана.

Давид не спал. Он смотрел на меня, и в этом взгляде не было лихорадки. Только холодная ясность.

— Он тебе идет.

— Это слишком тяжелая бижутерия для дизайнера пельменных логотипов, Давид, — я подошла к нему и присела на ковер у дивана. — Ты вернулся. Гроза повержен. Твой «черновик» дописан. Что дальше?

Давид протянул руку и коснулся моих волос. Его пальцы всё еще были горячими.

— Дальше — редакция, Лика. Мы уберем лишних персонажей. Перепишем финал. И, возможно, добавим пару глав, о которых я раньше и не помышлял.

— Ты про «супругу»? — я прикусила губу. — Назаров на кладбище… это было эффектно. Но мы оба знаем, что это ложь.

— Назаров никогда не лжет без моего приказа, — Давид приподнялся на локтях, превозмогая боль. — И я никогда не отдаю приказы, которые не собираюсь воплощать в жизнь.

Мое сердце пропустило удар.

— Ты сейчас серьезно? Или это морфий говорит в тебе?

— Морфий делает меня тупым, но не делает меня лжецом, — он притянул меня к себе за затылок, заставляя смотреть прямо в глаза. — Ты отправила мне фото, кнопка. Помнишь мой ответ? «Я бы тебя точно присвоил». Я не привык отказываться от своих слов. Даже если для этого нужно воскреснуть из мертвых.

Я смотрела в его глаза и видела в них не криминального авторитета, не «теневого короля», а мужчину, который прошел через ад, чтобы вернуться ко мне. К «ошибке по адресу».

— Ты понимаешь, что я буду выносить тебе мозг каждый день? — прошептала я, чувствуя, как слезы снова подступают к глазам. — Я буду включать Аллегрову на полную громкость. Я буду кормить тебя нормальной едой, а не этим твоим протеином. Я… я заставлю тебя смотреть мелодрамы!

Давид поморщился, но на его губах заиграла настоящая, теплая улыбка.

— Бл***… Кажется, Гроза был не самой большой моей проблемой. Но я согласен. При одном условии.

— Каком?

— Больше никаких селфи другим «Д.А.». Только мне. И только в этом красном платье. Я велел Глебу купить тебе десяток таких же. Настоящих. От лучших дизайнеров мира.

— Десять?! Алмазов, ты маньяк!

— Я — собственник, Анжелика. Пора бы уже запомнить.

Он притянул меня к себе и поцеловал. Глубоко, властно, с привкусом лекарств и победы. В этом поцелуе не было страха смерти. В нем была жизнь — такая, какой она бывает только в остросюжетных романах. Бурная, опасная и чертовски искусительная.

За окном начинался новый вечер. Наша история только перевалила за экватор. Впереди было еще девятнадцать глав нашего общего будущего, но я уже знала: этот черновик я не отдам ни одному редактору в мире.

Потому что это было наше преступление. И наше искупление.