Сомнительные активы

Глава 16. Игра без сетки

«Вечерний шум» занимал полуподвал в одном из арбатских переулков. Никакой вывески — только серая дверь с покосившимся домофоном. Внутри — длинное низкое помещение, бывшее когда-то то ли складом, то ли котельной. Стены из грубого кирпича, пол бетонный, по углам — груды проводов и ящиков с оборудованием. Бар — просто стол, заставленный бутылками и пластиковыми стаканами. Воздух густой, пахнет остывшим железом, старым деревом и десятками тел. Освещение — несколько тусклых красных ламп, отчего лица в толпе казались размытыми пятнами.

Алиса стояла у стены, втиснутая между кирпичной кладкой и группой бородатых парней в потрепанных куртках. Ее стеганый жилет и простые джинсы оказались почти уместны. Почти. Здесь, в этом душном подвале, она была не Алисой Рейн — успешным менеджером с двадцать восьмого этажа, — а просто женщиной, пытавшейся раствориться в толпе. Каждый нервный взгляд, брошенный в ее сторону, заставлял внутренне сжиматься. Ее анонимность была хрупким щитом.

За импровизированной кулисой — узким проходом за черной тканью, наброшенной на веревку, — Иван пытался заглушить внутреннюю бурю. Руки были ледяными и влажными. Он зажмурился, пытаясь найти внутри ту самую точку спокойствия, о которой говорила Лена. Вместо этого перед ним поплыли образы: презрительное лицо отца, насмешливые заголовки таблоидов, холодные глаза Алисы на их первой встрече. Страх был не абстрактным; у него были имена и лица.

— Ну что, Воронцов, готовишься к казни? — из темноты материализовался Алексей, его ухмылка казалась еще ядовитее в тусклом свете. — Публика сегодня знатная. Голодная. Сомневаюсь, что твой лакированный бунт их проймет.

— А тебя-то что сюда принесло? Устроился грузчиком? — огрызнулся Иван, чувствуя, как ярость на мгновение перебивает страх.

— Я? Я здесь как зритель. Любопытно посмотреть на провал вживую. Кстати, твоя продюсерша тут. Прикидывается своей, — он кивнул в сторону зала. — Думает, никто не узнал. Смешно.

Иван не ответил, но это знание — что она здесь, в этом аду, а не наблюдает по безопасной видеосвязи из своего стерильного кабинета — странным образом обожгло его изнутри. Это был не холодный расчет стратега. Это была готовность разделить с ним поле боя.

Когда он вышел в светлое пятно перед стойкой с аппаратурой, его встретили не аплодисментами, а тяжелым, изучающим молчанием. Несколько десятков пар глаз — скучающих, циничных — впились в него. Он почувствовал себя лабораторной крысой.

Он не стал говорить. Не стал улыбаться. Медленно, почти ритуально, он надел наушники, закрыв глаза, отсекаясь от этого давящего безразличия. Его пальцы повисли над пультом, собирая в пружину все напряжение последних недель. И затем — резкое, отточенное движение.

Зал не вздрогнул. Его пронзило. Первый удар «Молчания по расчету» был не просто звуком; это была низкочастотная волна, бившая по внутренностям. Это была не музыка, а физиологическая атака.

Алиса, прислонившись к прохладной кирпичной стене, следила не только за ним, но и за залом. Она видела, как сначала замерли несколько человек в первом ряду. Потом кто-то сзади перестал перешептываться с соседом. Еще один, с лицом, на котором была написана усталость, медленно, будто против воли, начал кивать в такт давящему биту. Они не аплодировали. Они не кричали. Они впускали его звук внутрь.

Все пошло под откос не из-за техники. Техника работала безупречно. Сбой произошел в нем самом.

Он перешел к «Нержавеющей стали», и что-то щелкнуло внутри. Внезапно он осознал всю абсурдность ситуации. Его пальцы на секунду замешкались. Ритм поплыл. Он сыграл все ноты, но из музыки ушла душа. Она стала механической.

В зале пронесся не разочарованный гул, а нечто худшее — равнодушный шепот. Кто-то зевнул. Его теряли.

Иван замер, и Алиса увидела в его глазах не панику, а пустоту. Он видел, как гаснет интерес. Его пальцы на секунду зависли над пультом.

Он резко заглушил все дорожки. В наступившей тишине он прошелся к краю сцены.

— Ладно, — это прозвучало тихо, почти устало. — Что-то не идет.

Он отвернулся от зала, его взгляд упал на старый синтезатор, стоявший в углу. Подошел, провел пальцами по клавишам. Извлек несколько глухих, невыразительных звуков.

Он не пел. Не говорил. Просто стоял, уставившись в пульт, и бесцельно водил пальцами по клавишам, извлекая случайные, диссонирующие ноты. В тишине подвала этот хаотичный, бессмысленный звук давил сильнее любой музыки.

Сначала кто-то нервно засмеялся. Потом смех стих. Стало неловко. В этой странной, почти деструктивной импровизации была какая-то голая, неудобная правда. Правда о творческом ступоре. О том, что за всем пафосом иногда не остается ничего, кроме пустоты.

Когда он наконец убрал руку, в зале повисла тишина. А потом раздались не аплодисменты, а несколько сдержанных, но твердых хлопков. Это была не овация, а скорее уважение к той странной честности, которую они только что видели.

Иван, не глядя на зал, быстро направился вглубь подвала. Он не мог вынести ничьих взглядов.

Алиса наблюдала, как он уходит. Она видела не провал. Она видела то, что скрывалось за всеми его скандалами — потерянного человека, который вдруг перестал притворяться.

На улице, глотая холодный ночной воздух, она прислонилась к стене. Телефон пропищал. Сообщение от Кати: «Алексей шлет контракт. Говорит, даже Воронцов «оценил харизму». Ждет ответа.»

Алиса медленно выдохнула. Она не улыбалась. Они не выиграли. Они совершили прорыв. И теперь все стало только сложнее. Потому что ставкой в этой игре была уже не ее карьера и не его бунт. Ставкой стала та обнаженная часть души, которую он только что вывернул наизнанку, и которую она, к своему ужасу, узнала в самой себе.