Сомнительные активы

Глава 27. Обратный отсчет до полуночи

— Ну что, герои, принимайте дары от благодарного человечества, — Сергей первым нарушил тишину, снимая в прихожей куртку и водружая на стол сет с суши. — Мы ехали мимо, Катя смотрела сторис из «Армы» в телефоне — я на светофоре глянул, а у неё лицо такое, будто она там, в зале, а не в машине. Решили, вы просто обязаны отметить.

Его улыбка была такой же легкой и непринужденной, как и его движения. Он ловко расставлял контейнеры, будто делал это каждый день.

Катя, с явным облегчением скинув туфли на высоком каблуке, рассмеялась:

— «Ехали мимо» — это он скромничает. Я его специально из дому выдернула по такому поводу! Сказала: всё, ты обязан посмотреть на нашего вундеркинда вживую, пока он не стал совсем неприлично знаменитым. А мы уже подъезжали, как вы в Арме закончили. Так что мы, можно сказать, ваш кортеж сопровождали.

Уголки губ Алисы дрогнули, выдав едва уловимую, но искреннюю улыбку. Этого крошечного жеста было достаточно — годы дружбы превратили их диалог в телепатию.

Иван молча прошел к своему синтезатору и провел ладонью по клавишам, не нажимая их. Этот тактильный контакт казался необходимым ритуалом возвращения к самому себе после публичного выворачивания души наизнанку.

— Кофе, — хрипло провозгласила Лена, направляясь к кофемашине. — Или я усну тут стоя, как лошадь. Вань, кстати, сегодня не облажался. Почти.

— Высшая похвала, — хмыкнул Иван, наконец отрываясь от инструмента. Он мельком глянул на Алису, и сразу же сделал вид, что заметил что-то интересное на стене за ее спиной. Алиса в ответ принялась тщательно разглядывать этикетку на бутылке с минералкой так пристально, будто там был написан секрет вечной жизни.

— Это не похвала, это констатация факта. Лови момент, пока он не испарился — ответила Лена, запуская кофемашину. Громкое шипение пара на секунду заполнило студию.

Сергей уже расставлял стаканы.

— Ну что, праздник по-богемному? Кому что? — Его вопрос повис в воздухе.

Иван подошёл к столу, налил себе два пальца виски — ровно столько, чтобы не привлекать внимания отказом. Он не стал поднимать бокал для тоста, а просто поставил его перед собой, словно музейный экспонат.

— После такого нельзя глушить эмоции алкоголем, — бросил он в ответ на немой вопрос Сергея. — Нужно всё прочувствовать. До самого дна.

Лена, проходя мимо с дымящейся чашкой, одобрительно хлопнула его по плечу.

— Взрослеешь на глазах, принц. Практически невыносимо.

Алиса молча наблюдала за этой сценой, прислонившись к стойке. Ее внимание привлекло простое, почти бытовое движение: Катя, смеясь над шуткой Сергея, инстинктивно потянулась к нему и поправила воротник его свитера. Жест был обыденным, привычным, но Алиса, чей взгляд привык улавливать малейшие вибрации лжи, тут же отметила и другое: улыбка Сергея была чуть уже, чем нужно, а в уголках глаз застыла знакомая ей по зеркалу усталость.

— Ладно, хватит вставлять палки в колёса нашему скромному празднику, — Катя хлопнула в ладоши, и ее голос прозвучал немного громче, чем того требовала ситуация. Ее заряжали отголоски чужого успеха, но в голосе чувствовалась легкая, фальшивая нота. — Так, я хочу деталей! Неприличных подробностей! Рассказывайте, как оно было изнутри?

Лена бросила на Ивана оценивающий взгляд.

— Народ ждал цирка. А получил... не знаю, что это было. Но слушали, черт возьми, раскрыв рты. Даже Богдан с «Граммофона» перестал крутить ус.

— Он не перестал, — тихо, но четко поправила Алиса. Все взгляды невольно обратились к ней. — Но он достал блокнот. И делал пометки. После третьего трека.

Иван, до этого смотревший в сторону, медленно перевел взгляд на Алису. Он не ожидал, что она заметила такую деталь. Что она вообще смотрела на кого-то кроме него в тот момент.

— Блокнот? — Лена скептически хмыкнула, но в ее голосе прозвучало уважение. — Ну, если Богдан полез за блокнотом, это уже о чем-то да говорит.

— О чём? — не удержалась Катя, её глаза горели любопытством.

— О том, что наш артист перешёл из разряда «перспективных» в категорию «инвестиционно привлекательных», — сухо констатировала Алиса.

Сергей покачал головой, улыбаясь.

— Ничего себе поворот. Я как-то думал, просто музыка громкая и ритмичная. А получается, я свидетель исторического взлета? Ладно, герой, признавайся — каким был путь к славе? Каким был твой самый эпичный провал? Тот, после которого папаша хватался за валокордин? Что там за история с разбитой тачкой, про которую упоминала Катя?

Иван усмехнулся, откидываясь на спинку стула. Несколько секунд он смотрел в потолок, собирая мысли, а в его глазах заплясали чертики.

— История с тачкой? Только я её не разбил, вечно пресса всё перевирает. Я пытался стать Памелой Андерсон из «Спасателей Малибу». Только в мужском роде, с поправкой на славянский меланхолический колорит и подмосковные пейзажи.

— Звучит многообещающе, — Лена скептически приподняла бровь, делая глоток кофе.

— У меня была дивная новая, ядовито-желтая «Панамера», — начал Иван, — И была юная девочка-художница, которая говорила, что я «слишком правильный». Был жаркий летний день, и мне до смерти хотелось чего-то... эпичного.

Я пригнал этот кричащий желтый корабль к самому живописному водохранилищу. Там был пологий песчаный спуск, прямо как в кино. Я рассчитал все: угол заезда, скорость, эффектность. План был гениален: проехать по самой кромке воды, поднять фонтаны брызг, произвести неизгладимое впечатление.

Что я не рассчитал? Только одно. Панамера - не внедорожник. Я проехал точнехонько до воды и застрял. А потом, пытаясь выбраться, я лишь глубже увяз. Даже злости не было. Я вылез, сел на теплый капот этого тонущего куска немецкого инженерного гения, достал из бардачка бутылку колы и смотрел, как вода медленно подбирается к порогам. Это было... медитативно. Желтый Porsche в синей воде. Довольно живописно.

Вызвать эвакуатор было бы признанием поражения. В итоге я дошел до ближайшего поселка, позвал ребят, которые приехали на двух «Нивах», веселясь до слез. Они вытаскивали мою «Панамеру» тросами полдня. Папа потом получил счет сравнимый со стоимостью иномарки, не этой конечно, чуть попроще. А я получил прозвище «Подводник» и железное правило: если хочешь сделать эпично, сначала почитай про физические свойства грунта.

Сергей давился от смеха.

— Погоди, то есть ты утопил порш в подмосковном болотце, пытаясь впечатлить художницу? Дорого, но гениально!

— И чем все закончилось с художницей? — не удержалась от вопроса Лена. — Она оценила перформанс?

— Сказала, что это «слишком буквальная метафора моего внутреннего мира», — Иван развел руками с комичной безнадежностью. — И ушла с басистом.

Катя залилась смехом.

— Зато фото, наверное, были классные! Идеальный контент!

Алиса, до этого молча наблюдавшая, наконец позволила себе улыбнуться. Ее взгляд, встретившись с взглядом Ивана, выражал не осуждение, а странную, почти нежную ясность.

— Самая дорогая в мире медитация о тщетности бытия, Иван Аркадьевич, — тихо произнесла она. — Можно было бы просто купить акварели.

В студии повисла теплая, непринужденная пауза, нарушаемая лишь потрескиванием льда в стакане у Сергея. Казалось, вечер только начинается, и ничто не может его омрачить. Но Алиса, привыкшая видеть на три шага вперед, уже заметила, как Катя украдкой, будто против воли, скользнула взглядом по экрану своего телефона, лежавшего на диване.

Иван все еще ловил в воздухе эхо слов Алисы — «медитация о тщетности бытия». В них не было насмешки, лишь странное понимание, которое обжигало сильнее любого одобрения.

— Акварели, — наконец выдавил он, качая головой. — Это хорошо. И дешевле. Спасибо, учту на будущее.

Его ответ был шутливым, но взгляд, который он бросил Алисе, шуткой не был. В нем читалось что-то вроде признательности.

****

В этот, казалось бы, идеальный момент, будто по невидимому сигналу, тишину разрезала короткая, но настойчивая вибрация. Телефон Кати, лежавший экраном вниз на диване, завибрировал, прополз по кожаному ложу и замер. Все взгляды непроизвольно упали на него.

Катя застыла с подносом суши в руках. Ее улыбка не исчезла, но застыла, как маска.

— Ой, — сказала она слишком бодро, отставляя еду. — Это, наверное...

Она потянулась к телефону, но ее рука на миг замерла в воздухе, будто между ней и аппаратом возникло невидимое силовое поле. Алиса инстинктивно сделала полшага вперед — отработанное движение начальника, ждущего срочного доклада. Но тут же, поймав на себе взгляд Сергея, она застыла. Ее собственное тело предало ее, выдав тот самый автоматизм, который она годами вбивала в Катю. Она знала, что это звонят с работы. Знакомый до миллисекунды ритм выдавал служебный номер.

— Катюш, — тихо сказал Сергей. Его голос внезапно стал плоским и тяжелым, как свинцовая плита. Он не смотрел на нее, уставившись в свой стакан. — Оставь.

В этих двух словах звучал приговор. Граница, которую он провел после недель, а может, и месяцев молчаливого терпения.

Катя фыркнула, но звук вышел нервным, сдавленным.

— Сереж, я на секунду! Это же...

— Пожалуйста, оставь. — Он поднял на нее глаза, и в них читалось усталое, почти физическое безразличие, выглядевшее страшнее любой ссоры. — Там кто-то умирает? Прямо сейчас? В одиннадцать вечера?

Разговор длился не больше десяти секунд, но напряжение в студии сгустилось до такой степени, что стало трудно дышать. Лена демонстративно громко хлопнула крышкой ноутбука. Иван замер, понимая, что оказался свидетелем чего-то глубоко личного, чужого и непонятного.

Катя медленно, будто против собственной воли, убрала руку. Ее пальцы сжались в кулак. Она пыталась сохранить маску беззаботности, но губы ее побледнели.

— Ладно, — прошептала она. — Ладно, не сейчас.

Она повернулась к столу и ссутулилась. Ее энергия, еще недавно такая взвинченная и шумная, ушла в никуда, оставив после себя лишь скомканную, жалкую оболочку.

Алиса молчала, чувствуя, как по ее спине ползет холодок вины. Это она создала систему, в которой рабочий звонок в одиннадцать вечера — это норма. Это ее «ковчег» с его стальными скрепами дисциплины и тотальной доступности дал течь, затопив чужую жизнь. Она смотрела на сгорбленные плечи Кати и видела собственное отражение — себя, годами стиравшую границы между жизнью и работой, пока от них не осталась лишь пыль.

Сергей медленно поднялся.

— Нам пора, — сказал он, обращаясь ко всем и ни к кому в частности. — Поехали.

Катя, не глядя ни на кого, молча надела туфли и пальто.

Их уход был быстрым и безмолвным. В студии воцарилась гробовая тишина. Кофемашина давно перестала шипеть. Музыка не играла. Лена громко поставила пустую чашку в раковину.

— Ну, отличный вечер. Прям как в психушке на дне рождения. — Она натянула куртку, не глядя ни на кого. — Разбирайтесь тут со своим... этим. Я пошла.

Она натянула свою потрепанную кожаную куртку, не попрощавшись, и вышла, громко хлопнув дверью. Ее уход был похож на побег.

Воздух наполнился отголосками только что разыгравшейся драмы. Иван внимательно смотрел на Алису. Она стояла у стойки, все такая же безупречная, но теперь напоминающая тонкое стекло, готовое треснуть от одного неверного звука. Он видел это по жесткой линии сомкнутых губ и мертвой хватке пальцев, впившихся в дерево.

— Давай... — начал он, и его голос прозвучал хрипло. Он откашлялся. — Давай выйдем. Проветримся. Здесь... здесь стало невыносимо душно.

Алиса медленно кивнула, не поднимая глаз. Ей нужно было бежать от этого места. От этого чувства вины. От самой себя.

****

Ночной воздух обжег легкие, как удар хлыста. Они шли вдоль темной воды канала, и первые минуты прошли в полном молчании. Городской гул здесь был приглушенным, далеким, словно они вышли не на улицу, а в гигантскую, пустующую звуковую студию.

— Прости, — наконец тихо сказала Алиса, глядя куда-то поверх фонарного столба. — Ты не должен был видеть... это.

— Что именно? — так же тихо спросил Иван, засовывая руки в карманы. — То, что у людей, которые делают вид, что у них всё под контролем, на самом деле всё разъезжается по швам? Добро пожаловать в клуб.

Она горько усмехнулась, и пар от ее дыхания на мгновение слился с туманом.

— Это не швы. Это несущие стены. Я их возводила, чтобы ничто не проникало внутрь. А теперь они рушатся и заваливают под собой всех, кто стоит рядом.

Они прошли еще несколько шагов.

— Этот браслет, — Иван кивнул на ее запястье. — Напоминание, ты говорила. О чем?

Алиса замедлила шаг. Она снова почувствовала на руке прохладу кожи.

— О том, что я могу всё потерять в одну секунду. Меня чуть не сбила машина, когда я бежала на свое первое серьезное собеседование. Я упала, порвала колготки, часы разбились, а ремешок от этих дурацких часов... вот он. Я сидела на тротуаре, вся в грязи, с этой полоской кожи в кулаке, и понимала, что опоздала. Что всё кончено. А потом я встала и пошла. Пришла в помятом платье, с разбитыми коленями. И получила эту работу. С тех пор он со мной. Как талисман. И как приговор. Напоминание, что расслабляться нельзя никогда.

Она впервые рассказала это кому-то. И странно, стало легче.

— Сильно, — после паузы сказал Иван. — У меня... тоже есть одно такое напоминание. Только не вещь. После той истории с тачкой, отец устроил мне разнос. Не из-за денег. Его бесило, что я «не смог даже разбить машину как мужчина, а утопил ее как щенок». А потом он сказал одну фразу. «Ты даже в своем саморазрушении непоследователен. Из тебя вышел бы хреновый бизнесмен, но и бунтарь из тебя — дерьмо».

Иван повернулся к Алисе. Его лицо в свете фонаря было серьезным.

— И знаешь, что я теперь понял? Что он прав. Я всегда играл в бунт понарошку. С безопасными для отца последствиями. А сегодня на сцене... сегодня я впервые был последователен. Не играл. И я испугался.

В его словах не было жалости к себе. Только холодный, отрезвляющий анализ. Точно такой же, какой обычно применяла к миру сама Алиса.

— Вот и выходит, — тихо сказала она, — что мы оба заложники своих же правил. Ты — правил бунта, которые сам же и нарушил. Я — правил контроля, которые сегодня дали сбой.

Он кивнул.

— Зато теперь мы об этом знаем.

Они молча дошли до ее дома и снова остановились.

— Спасибо, — сказала Алиса. — За понимание.

— Взаимно, — Иван улыбнулся, и в этот раз улыбка дошла и до его глаз. — И за прогулку.

Он просто стоял и смотрел, как она заходит в подъезд, давая ей пространство, которого ей так не хватало.

Алиса поднялась на свой этаж, подошла к окну. Он все еще стоял внизу, одинокая фигура в свете фонаря. Потом он повернулся и зашагал прочь, его тень вытягивалась и таяла в ночи.

Она прислонилась лбом к холодному стеклу. Её внутренняя крепость дала трещину, и теперь в неё просачивались чужие голоса, чужая боль, чужое тепло. И она с ужасом понимала, что не хочет ничего чинить.