Сомнительные активы

Глава 31. Дикий побег

Особняк был настолько огромным, что Иван никогда не понимал, зачем такие площади его отцу и паре помощников, находившихся у него в круглосуточном доступе. Иван шел по длинному, темному коридору, окна которого выходили в тихий внутренний дворик, в котором не было и намека на суету улицы. Он шёл вглубь особняка, в оранжерею. Не в кабинет. Хороший знак.

Иван толкнул тяжелую дубовую дверь. Отец стоял спиной ко входу, склонившись над низким столом из темного дерева. На столе, в простом керамическом горшке, рос карликовый можжевельник. Его ветви были причудливо изогнуты, словно застыли в немом крике. В руках у Аркадия Петровича были маленькие стальные ножницы с длинными ручками. На столе рядом лежала аккуратная горка из срезанных веточек, уложенных ровными рядами.

Иван встал в проёме, наблюдая. Отец не обернулся, не подал виду, что слышит его. Всё его внимание было приковано к дереву. Пальцы в тонких перчатках — Иван удивился, зачем они вообще нужны, — медленно провели по ветке, нащупывая что-то.

Нашёл.

Быстрое, точное движение. Молодой побег, тянувшийся вбок с упрямой жизненной силой, упал на бархатную подушечку, приготовленную специально для этого.

Только тогда Аркадий Петрович медленно повернулся. На его лице не было и тени напряжения, а взгляд был чист и спокоен, как офис после окончания рабочего дня.

— Жалеешь ветку — губишь дерево, — Аркадий Петрович отложил ножницы и вытер перчаткой лоб. Голос у него был глуховатый, уставший. — Вот эту, видишь? — он ткнул пальцем в свежий срез, — Она тянет столько сил, что центральный ствол начинает кривиться. Ещё чуть-чуть - и годы работы к чёрту.

Его взгляд скользнул по Ивану сверху вниз — от небрежно зачесанных волос до кроссовок, чуть запачканных уличной грязью. Ивану сразу показалось, что это он растет не туда, куда надо.

— Природа, Иван, не знает меры. — Аркадий Петрович снова повернулся к столу. Он бережно взял только что срезанную ветку, покрутил ее в пальцах, изучая свежий срез. — Ее главный принцип — избыток. Вырастить как можно больше побегов, авось какой-то выживет. Хаос в чистом виде.

Он положил веточку в общую кучу, так же ровно, как лежали остальные. На бархатной подушечке осталась капелька липкой смолы, и Аркадий Петрович с досадой потер перчатку о перчатку.

— Но настоящее искусство... — он провел рукой над изогнутой кроной бонсая, уже не касаясь ее, — начинается с ограничений. С умения убрать все лишнее. Оставить только суть.

Иван молчал, слушая этот вечный, заезженный монолог. Чего только ни придумывал отец, чтобы научить его правильно жить. В прошлый раз это была лекция об инженерах. Он хотел сказать что-то резкое, придумать умный ответ, но в голове вертелась только какая-то дурацкая фраза из старой песни, и он с трудом подавил улыбку.

— Твои последние увлечения, — отец произнес слово с легкой паузой, — напоминают мне эти дикие побеги. Эмоциональный шум. Он мешает сосредоточиться на главном.

— При чем тут... — начал Иван, но Аркадий Петрович поднял руку, мягко, но не допуская возражений.

— Когда-то и я думал, что можно позволить себе роскошь чувствовать. Что чувства придают работе уникальности, делают её более живой, — он говорил, глядя куда-то поверх головы сына, в пространство, где витали его собственные воспоминания. — Пока не понял: никому эта уникальность не нужна.

Он сделал паузу, давая словам осесть.

— Я предлагаю тебе выйти из твоего андеграундного гетто, — Аркадий Петрович развернулся к сыну. — Софья Белецкая.

Иван нахмурился, перебирая в памяти знакомые имена. Пустота.

— Это кто ещё? Первый раз слышу.

— Это потому что ты играешь не там, где нужно, — отец усмехнулся. — Её последний альбом взял премию «Кремлёвские Куранты».

Иван молчал, давая отцу выговориться. Запах можжевельника и влажной земли вдруг показался удушающим. За панорамными окнами медленно сгущались сумерки, окрашивая небо в мышиный, безрадостный цвет.

— Твой «Звукорой» не дотягивает до её уровня, вам просто негде было пересечься — отец провел рукой в перчатке по ветке можжевельника. Каждое его движение было настолько выверенным, что у Ивана невольно закралась мысль — а не репетировал ли отец этот перформанс заранее. — Она поёт на официальных приёмах, когда нужно показать настоящую современную Россию. Её отец не просто мой партнёр — мы из одной команды.

Аркадий Петрович опять взял ножницы и сделал точный надрез на соседней ветке. Иван поёжился.

— Видишь? Два сильных побега. Но растут врозь. — Его пальцы соединили ветки, искусственно переплетая их. Побеги сопротивлялись, пружинили, но под давлением скрещивались, образуя неестественный угол. — А теперь они будут расти в унисон. Получится не просто дерево. Это гармония, созданная моей рукой.

Он отпустил ветки, и они сохранили новую форму, будто смирившись со своей участью. Ивану захотелось отступить на шаг, но он не двинулся с места.

— Софья — это не про музыку. Это про бренд. Каждый её дуэт — заявление на всю страну. Работа с ней — это не концерты. Это доступ. В кабинеты, о которых твоя Рейн может только мечтать. Это признание на совершенно другом уровне. Ты сможешь играть тем, кто принимает решения — что будут слушать в следующем сезоне.

Аркадий Петрович отошёл от стола и подошёл к окну. Его отражение в стекле казалось призрачным, нереальным. В отличие от оригинала.

— Ты думаешь, я не понимаю твоих порывов? — спросил он, не оборачиваясь. — В твои годы я тоже мечтал о чистом искусстве. Проводил дни в мастерской, писал этюды. Мои работы хвалили критики. А потом ко мне пришли кредиторы. И оказалось, что им не заплатить картинами. Я выбрал силу. А твоя мать выбрала чувства, и сбежала. Кто знает её фамилию теперь?

— Ну по крайней мере забвение фамилии мне не грозит, она у меня такая же как у тебя, — Иван поднял взгляд к потолку, всем своим видом показывая отсутствие интереса — Я не нанимался музыку для утренников писать.

— Нет? — Аркадий мягко улыбнулся. — Подумай знаешь о чем? Остается ли искусство искусством, если его слышишь только ты? Твоя Рейн дала тебе почву для роста. Ты отлично начал, я смотрел показатели. Но этого недостаточно.

Иван смотрел на отца. Он вспомнил студию, ночные сессии с Леной, тот особенный трепет, который он испытывал, когда музыка рождалась из ничего. И ту странную, непривычную теплоту, которую он начал чувствовать к Алисе, никто из череды его прошлых девушек не воспринимал его всерьез.

— Отец, я... — он попытался найти слова, но они застревали в горле.

— Не оправдывайся, — мягко прервал его Аркадий Петрович. — Просто подумай. Не воспринимай Софью как женщину. Она — твоя возможность.

Он потянулся к следующей ветке, и вдруг рука дернулась — неловко, по-старчески. Ножницы со звоном упали на каменный пол. Аркадий Петрович засопел, наклонился, чтобы поднять их, и замер, опершись рукой о стол. Лицо его исказилось гримасой боли.

— Что? Позвать Марка? — Иван сделал шаг вперёд, но Аркадий резко отстранился, жестом запрещая приближаться.

— Дай... — он попытался взять себя в руки, но голос предательски дрогнул. Лицо покрылось мелкой испариной. — Воды...

Иван метнулся к низкому столику с хрустальным графином. Его собственные пальцы вдруг стали ватными, неловкими. Он протянул отцу бокал, тот неуверенно взял его дрожащей рукой. Аркадий Петрович сделал несколько мелких, жадных глотков, зажмурившись. Потом медленно, с усилием выдохнул. Ивану показалось, будто вместе с этим выдохом из отца вышла вся его сила, он весь как-то съежился и будто бы стал меньше. Почему-то в этот момент он испытал стыд. Странный стыд от того, что он увидел эту слабость.

Аркадий Петрович попытался поставить бокал, но его движения были неточными; он задел рукой аккуратную горку срезанных веточек. Одна из них, самая маленькая, упала на каменный пол. Взгляд Аркадия Петровича, мутный и невидящий, упал на эту веточку, покатившуюся по камню. Он смотрел на неё, но словно не видел — его сознание полностью погрузилось в борьбу с внезапно взбунтовавшимся телом.

Несколько долгих, тягучих минут в оранжерее стояла звенящая тишина, нарушаемая лишь его прерывистым, сиплым дыханием. Он был похож на свой можжевельник — застывший в неестественной, напряжённой позе, парализованный невидимой силой.

Иван, затаив дыхание, наблюдал, как медленно, будто против воли, в глазах отца появляется осознанность. Пальцы слабо шевельнулись. Плечи медленно расправились. Взгляд оторвался от ветки, постепенно обретая обычную остроту. Даже в момент слабости, он не мог позволить себе потерять контроль полностью. Он с усилием выпрямил спину, но Иван видел, какой ценой ему это далось.

— Я не прошу тебя забыть о музыке, — продолжил он, уже окрепшим голосом хотя губы его все еще были белыми, — Просто подумай. И не тем местом, которым ты обычно думаешь, а как стратег. Что даст тебе больший простор для творчества — подвалы с пьяной публикой или Лужники? Выбор за тобой.

Иван молчал. В словах отца была своя, извращённая логика. Какой бы выбор он теперь ни сделал, цена будет одинаково высока.

Он мог остаться в подвалах «Звукороя» с Алисой, Леной и никому не нужной правдой. Или выйти на освещённые сцены с Софьей, и стать частью огромного отлаженного механизма. Отец смотрел на него, и в его взгляде уже читалась уверенность.

— Искусство — это не только про самовыражение, Иван. Это ещё и про ответственность. Ответственность перед теми, кто в тебя верит. Перед семьёй. Перед людьми. Софья будет ждать твоего ответа. Но недолго.

— Я подумаю, — тихо сказал Иван.

Этой фразы было достаточно. Аркадий Петрович кивнул, удовлетворённый.

— Иди. И позови мне Марка.

Иван развернулся и вышел из оранжереи, оставив отца наедине с его идеально сформированным деревом. Он шёл по коридору, потирая руку, будто бы чувствуя срез.

*****

Иван выскочил из особняка и замер на ступенях, жадно глотая воздух. В оранжерее было полно растений, но атмосфера оказалась на удивление душной. Улица оглушила его гомоном, музыкой и доносившимися издалека гудками машин. Он дошел до машины, трясущимися руками вставил ключ в замок зажигания и поехал к единственному человеку, который мог его понять. Алиса, которая говорила на языке его отца, но при этом понимала, что зрителям нужны паузы и «занозы». Иван знал: она поймёт. Она увидит в этом такое же невозможное лицемерие, которое видел и он сам. Мысль об этом грела.

Иван позвонил. Через минуту Алиса открыла дверь, всё ещё одетая в мягкую пижаму с забавным принтом, в свой редкий выходной она явно не собиралась никуда выходить из дома. Увидев его, она удивлённо приподняла бровь, но тут же отступила, жестом приглашая войти.

— Заходи. Ты рано, я думала ты будешь у отца дольше. Я как раз собиралась сериал досматривать.

Он сбросил куртку и прошёл за ней в гостиную. На диване лежал плед, а на экране застыл кадр какого-то детектива. Это было непривычно. Алиса устроилась поудобнее, поджав ноги, и посмотрела на него вопросительно.

Иван молча сел рядом, и уткнулся лицом ей в плечо. Она пахла домашним спокойствием — мягкой тканью, шоколадом, и только немножко своим обычным парфюмом. Он закрыл глаза, пытаясь вдохнуть эти запахи и вытеснить ими память о воске и хвое отцовской оранжереи. Ледяная стена, которая выросла между ними в студии, медленно таяла.

— Только что с отцом разговаривал, — глухо проговорил он в ее волосы.

Алиса выключила телевизор и повернулась к нему, положив руку ему на спину.

— И что он тебе такого сказал?

— Предлагает сменить вектор, — Иван попытался сказать это как можно спокойнее, но голос все равно дрогнул. — Взять направление на Софью Белецкую. Говорит, с ней я стану «настоящим артистом». А не таким, который только ноет в подвалах.

Алиса отвернулась от него, ничего не ответив. На мгновенье ему показалось, что она вся съёжилась, словно от внезапного холода. Она смотрела в стену, и он видел, как она машинально потёрла свой кожаный браслет на запястье. Ему показалось, что прошла целая вечность, прежде чем она перевела взгляд обратно на него, и в нем уже не было ни домашнего уюта, ни тепла. Когда она опять взглянула на него, лицо её выражало заинтересованность.

— Белецкая, Софья?

— Не делай вид, что не расслышала. Да. Именно. Кремлёвские куранты и что-то там ещё такое.

— Софья, — повторила она, и, как он ни старался, не расслышал в ее голосе ни огорчения, ни возмущения. —Её охват аудитории впечатляет. — она говорила медленно, подбирая слова, не глядя ему в глаза. — Это, безусловно, интересное предложение. Мы могли бы рассмотреть его как один из возможных сценариев развития.

Иван смотрел на неё, не веря своим ушам. Это была не Алиса. Точнее, это была не та Алиса, которая, замирая, слушала его на концерте. Скорее та, которая зашла к нему в студию пару месяцев назад.

— Какой ещё «сценарий»? Ты себя слышишь? Он хочет лишить меня всего, что я делаю!

— Я слышу, — её голос оставался удивительно спокойным. — И я понимаю риски. Но я понимаю и возможности. Такой альянс может открыть двери, в которые я даже не решилась бы постучать. Это может вывести проект на совершенно другой уровень и дать нам необходимые ресурсы.

В её глазах он не увидел ни понимания, ни поддержки. Только расчёт, тот же, что он видел в глазах отца. В этот момент Иван понял, что принёс план захвата прямо в штаб противника.

— Их продюсерский центр имеет связи с федеральными каналами. При правильном позиционировании мы могли бы…

Она продолжала говорить, подбирая безликие формулировки, выстраивая логические цепочки.

Иван слушал её, видел, как её губы двигаются, выпуская наружу разумные, взвешенные слова, и тут его терпение лопнуло.

— Хватит! — его голос прозвучал хрипло, сорвавшись на полуслове. Он встал настолько резко, что диван отодвинулся на пару сантиметров назад. — Ты сейчас мыслишь как он! Ты предлагаешь мне писать два аккорда про березки? Ты серьезно?

Алиса медленно подняла на него взгляд, и в её глазах, наконец, появилась вспышка хоть каких-то эмоций. Ответного гнева.

— Я предлагаю тебе не сломать шею в первом же углу! — её голос зазвучал резко и тихо, контрастируя с его криком. Она тоже поднялась с дивана, похожая в своей пижаме на нелепого разгневанного котёнка, но в её голосе была сталь. — Ты думаешь, я ничего не понимаю? Понимаю! Но твой отец не играет в твои андеграундные игры. Он ставит ультиматум. Или мы начинаем играть по его правилам, находим в них лазейки и остаёмся на плаву, или он просто сотрёт нас в порошок! Ты готов к этому? Готов лишиться студии, контрактов, всего?

— А ты готова лишить меня всего, что делает эту музыку моей? — он отступил на шаг, и в его голосе послышалась горькая усмешка. — «Лазейки». Это звучит как «продаться, но по скидке».

— Это звучит как «выжить»! — выкрикнула она, пытаясь донести до него всю боль и страх за проект, которые она никогда до этого не показывала, — Чтобы бунтовать, Иван, нужно сначала остаться в игре! А без твоего отца мы ничто! Ты это прекрасно знаешь!

Они стояли друг напротив друга, тяжело дыша. Всё тепло, вся близость, что была между ними минуту назад, испарились, оставив после себя ту самую ледяную стену.

Иван смотрел на неё — на её сжатые кулаки, на упрямый подбородок, на глаза, в которых плескалась ярость, отчаяние и непоколебимая воля к победе, какой бы ценой она ни досталась. Он понял, что они никогда не заговорят на одном языке. И каждый из них прав по своему.

Он медленно покачал головой, говорить было не о чем. Развернулся и пошёл к выходу, на ходу надевая куртку.

На этот раз Алиса не остановила его. Она не произнесла ни слова. Она просто стояла посреди комнаты и смотрела ему вслед. А когда дверь за ним захлопнулась, она провела рукой по лицу и прошептала:

— Чёрт.