Сомнительные активы

Глава 24 Переплавка

Три дня.

Семьдесят два часа, прожитые в одном ритме — бешеном, монотонном, хирургическом. С того самого утра, когда Алиса Рейн своим ледяным молчанием выжгла в нем дотла того Ивана — истеричного мальчишку, бегущего от себя в оглушающий грохот клубов.

Теперь в студии, где наконец воцарилась тишина, тяжелая и звенящая, сидел не бунтарь. Сидел патологоанатом, вскрывающий собственное нутро. Его пальцы, холодные и точные, не пролистывали дорожки, а препарировали их. Он искал не вдохновение, а изъян — ту самую фальшивую ноту в собственном голосе, ту позерскую интонацию, что превращала его боль в дешевый надрыв.

На экране застыла спектрограмма вокала из «Neon Rain». Он увеличил участок, где его голос, чистый и незащищенный, шел на высокой ноте.

«Слабый, — проговорил он мысленно, и слово отозвалось в нем не обидой, а холодным признанием. — Беззащитный. Как ребенок, который плачет, потому что не знает другого способа попросить о помощи».

Его палец лег на ползунок эквалайзера. Он не стал срезать частоту, чтобы скрыть надрыв. Вместо этого он заставил звук дрогнуть на грани слышимого, придав ему металлический, безжалостный оттенок. Боль не исчезла. Она стала острее, безжалостнее к самому себе. Это был не плач, а констатация раны.

Он переключился на ударные — ровный, бездушный узор, отстукиваемый машиной. Готовый трафарет для безликого хита, где каждая нота знала свое место. Затем его взгляд упал на старую гитару в углу. Он достал микрофон, задел пару струн — и комната наполнилась дребезжащим, фальшивым стоном. Эти живые, уродливые звуки он набросил поверх идеального ритма, заставив их спотыкаться и отставать, создавая раздражающую, тревожную рябь. Идеальная попса пошатнулась, превратившись в нечто нервное и непредсказуемое. Хаос, втиснутый в строгие рамки.

«Вот он, я, — подумал Иван, вслушиваясь в рождающийся диссонанс. — Сын Аркадия Петровича Воронцова. Идеальная оболочка и испорченная начинка. Но эту начинку теперь видно. Ее не спрятать.»

Он откинулся в кресле. Дело было сделано. Взгляд его скользнул по студии и наткнулся на старый синтезатор в углу — подарок матери на шестнадцатилетие. Последний подарок перед её отъездом. Он давно перестал её винить — их редкие, скупые разговоры помогли понять, что она сбежала не от него, а от его отца, и теперь Иван остался с ним один на один. Он подошел и провел пальцами по пыльным клавишам, не нажимая их. Шероховатость потертого пластика была тактильным подтверждением: это было его. Единственное, что не купили, не одобрили, не встроили в чужие планы. Не инструмент, а свидетель. И в этом была его главная «заноза», та самая, о которой когда-то, будто угадав, сказала Алиса.

Он вернулся к пульту. На экране мигала дорожка с рабочим названием «Отзвук». Он стер его и ввел новое — «Протокол тишины».

***

Скрип двери вырвал его из транса. В студию, смахнув с потрепаной кожаной куртки капли осеннего дождя, вошла Лена. Ее волосы, выкрашенные в выцветший розовый, были собраны в небрежный пучок, из которого выбивались пряди, слипшиеся от влаги. От нее пахло дождем, сигаретным дымом и бессонницей.

— Ну что, самурай, добился просветления? — ее хриплый голос прозвучал привычно язвительно, но в нем проскальзывала усталость, накопленная за десять лет в подвалах. — Или просто решил, что «Neon Rain» недостаточно мрачный и его нужно добить до состояния полного апокалипсиса?

Иван не оборачивался. — Я не добиваю. Я вскрываю. Нашел проблему - теперь исправляю.

Лена бросила куртку на диван и подошла ближе, ее взгляд, привыкший выхватывать суть из хаоса волн на экране, скользнул по монитору.

— О, вижу. Добавил диссонанса. Оригинально, — она фыркнула, но в этом звуке не было насмешки, скорее — профессиональное раздражение. — Прямо как студент-первокурсник на своем первом семинаре по авангарду. Думаешь, достаточно всё усложнить, чтобы это стало гениальным?

— Это не диссонанс, — парировал Иван, нажимая на паузу. Резкая тишина оглушила их. — Это честность. Раньше я пытался спеть красиво о том, как мне паршиво. Теперь я просто показываю, как оно есть. Грязь — это грязь. Фальшь — это фальшь.

Лена тяжело вздохнула, словно этот вздох копился в ней все утро, и опустилась в кресло рядом с ним. Она провела рукой по лицу и в этом жесте была неподдельная усталость, которую не мог скрыть даже ее цинизм.

— Слушай, Ваня, я десять лет в этой кухне. Десять лет слушаю, как такие же, как ты, талантливые мальчики и девочки сжигают себя заживо, пытаясь докопаться до «истины». — Она посмотрела на него, и в ее глазах Ивану вдруг ясно представилась вереница этих призраков — всех тех, кто не дошел. — Знаешь, что в итоге? Пустые флешки, выжженные глаза и мамина квартира, куда они возвращаются, чтобы забыть, как пахла чужая слава.

— Голос в треке был слабым, — возразил он. — Он не просто ныл. Он выпрашивал жалость. Слышишь этот гитарный скулеж? Этот надрыв? Это не боль. Это позерство. Дешевый трюк.

— Это была искренность, — парировала Лена, отталкиваясь от косяка и медленно приближаясь, как хищник к добыче. Ее взгляд, острый и аналитический, скользнул по его затылку, по напряженным, как канаты, мышцам шеи. — Сырая, неотшлифованная, местами уродливая и оттого — настоящая. Та самая, что всколыхнула, перевернула зал. Та самая, из-за которой железная Алиса Рейн, против всех правил и доводов рассудка, в тебя поверила.

Услышав имя Алисы, он замер. Это было единственное заклинание, единственный пароль, способный заставить его задуматься насколько он прав. Не гнев, не страсть, не обида — нечто гораздо более сложное и опасное.

— Рейн поверила в проект, — поправил он, все так же не отрывая взгляда от мерцающего монитора, где застыла звуковая волна его прошлого. — В эффективный, многообещающий, хоть и проблемный актив. Я был браком, который можно перепрошить, дорогой и сложной машиной, требующей тонкой настройки. Не более того.

Лена фыркнула, но в этом звуке не было ни капли насмешки. Лишь усталое, почти материнское понимание.

— Нет, Ваня. Со всеми остальными она разбирается по телефону или через юристов. А с тобой — лично. И, видимо, она все еще верит в тебя, раз ты тут сидишь, а не в каком-нибудь дорогом реабилитационном центре знакомых знакомых твоего отца. — Она села на вращающийся стул рядом с ним и откатилась на почтительное расстояние, чтобы видеть его профиль, сжатую челюсть, тень на щеке. — Она в тебя вложилась, Ваня. Глубоко. Не только деньгами твоего папочки, которые для нее, уверяю, просто цифры в договоре. Собственной репутацией. А для такой, как она, ее имя, ее профессиональный вес — это единственная валюта, которая имеет значение. Это дороже любых денег. И сейчас, глядя на тебя, я вижу, что она, черт возьми, не ошиблась. Ты не сломался. Ты не сбежал. Ты закаляешься в этом аду. Просто, ради всего святого, прекрати делать это с претензией на вселенскую правду.

— Знаешь, что самое смешное? Пять лет назад мне звонил Макс из «Студии 13». Умолял перейти к нему, сулил золотые горы. Мы как раз делали тот самый проект «Серая зона», который потом взял гран-при на «Белом шуме». Ты его не слышал, конечно, он благополучно сгинул. — Она горько усмехнулась, и эта усмешка была похожа на шрам. — А знаешь, чем это кончилось? Через месяц после победы Макс продал все права лейблу, даже не упомянув моего имени в договоре. Я осталась с нулем. Ни копейки. Но с долгами за аренду этой самой дыры и с четким, выжженным в мозгу пониманием, что в нашем бизнесе доверять — самая дорогая роскошь, которую я не могу себе позволить.

Она подошла вплотную к нему, и ее розовые пряди упали на лицо, скрывая выражение глаз, но не дрожь в голосе.

— Так что этот твой «Протокол тишины»... — она кивнула на монитор, и ее палец с облупившимся черным лаком лег на столешницу, — это не просто твой личный трип, Ваня. Это и мой шанс. Шанс доказать, что можно сделать что-то по-настоящему стоящее, не предав по дороге ни себя, ни тех, кто в тебя поверил. Так что, будь добр, — ее голос стал тихим и твердым, как лезвие, — закончи свой сеанс самотерапии и начни, наконец, работать как профессионал. Потому что я больше не могу позволить себе роскошь верить в очередного сгоревшего гения.

***

Давление в студии изменилось прежде, чем она переступила порог. Воздух стал плотнее и насыщеннее, будто пространство сжалось в ожидании. Иван почувствовал это ещё до щелчка замка - сдвинул наушники на шею и обернулся к двери. Алиса вошла почти беззвучно. В руках она держала два стаканчика с кофе. Кофе от Алисы постепенно входил в ритуал их студийных будней.

— Капучино с корицей для дамы с идеальным слухом, — она протянула один стакан Лене, и в углу ее губ дрогнула едва заметная улыбка.

Та взяла стакан с откровенным удивлением, стараясь скрыть смущение за привычной маской. — Надеюсь, там тройная порция эспрессо. Кое-кто тут довел меня до состояния зомби.

Алиса поставила второй стакан рядом с Иваном, на самый край стола, аккуратно отодвинув пачку мятных леденцов. — И черный, без всего, для главного виновника моей преждевременной седины.

Она заняла свое место у стены, сняла мокрое пальто и осталась в строгом, но простом сером платье. Иван почему-то вдруг обратил внимание на ёё руки - тонкие пальцы, ни колец, ни браслетов — только тонкий кожаный ремешок на левой руке.

Она не спрашивала, не комментировала, не требовала отчета. Ее присутствие было иным — принимающим. Как будто она пришла не проверить подопечного, а поддержать союзника.

Иван снова надел наушники, но теперь его движения изменились. Исчезла ярость патологоанатома, вскрывающего труп собственного прошлого. Появилась точность дирижера, уверенного в своем оркестре. Он запустил переработанный «Neon Rain», и студия наполнилась звуком, который был уже не исповедью, а заявлением. Голос, прошитый стальными нитями, бит, шатающийся, как пьяный, но не падающий, тот самый пронзительный синтезаторный сигнал-заноза.

Алиса слушала, неподвижно стоя у стойки. Она не понимала музыки так, как Лена, но она понимала энергию. А здесь была не энергия разрушения, а энергия ковки. Холодной, методичной, неумолимой. Он не бунтовал. Он строил. И это ей нравилось.

Когда последний звук затих, он снял наушники. Его взгляд встретился с ее взглядом. Он ждал вердикта. Не продюсера, а того единственного человека, который видел его и на дне, и в ярости, и сейчас — в этой странной, холодной ясности.

— Ну? — одним словом выдохнул он.

Алиса медленно кивнула. Не как начальник, одобряющий подчиненного. Как равный, признающий право другого на свой путь.

— Продолжай в том же духе, — сказала она тихо. — Ты нашел свой звук.

На прощание она провела рукой по корпусу того самого синтезатора — легкое, почти невесомое прикосновение, словно отмечая его важность. — Репетиция в пятницу в два. Не опаздывайте.

Дверь закрылась за ней. Тишина, которую она оставила за собой, была иной — не давящей, а заряженной.

***

Ее нарушил резкий звук мессенджера. Лена вздрогнула, Иван медленно потянулся к телефону, не прерывая прослушивания только что сведенного фрагмента.

— Курьерская служба "Империал" запрашивает подтверждение адреса. Доставка, — прочитал он вслух, и в его глазах мелькнуло легкое раздражение, быстро погасшее.

"Империал" обслуживал исключительно его отца. Всего полчаса назад визит Алисы оставил после себя ощущение хрупкого, но прочного равновесия. Теперь это равновесие проверяли на прочность.

Через двадцать минут в студии стоял молодой человек в безупречной униформе. В руках он держал плоский черный конверт из плотной, дорогой бумаги с тисненым логотипом холдинга "Орфей".

Иван подписал планшет, взял конверт. Разрыв конверта сопровождался громким, почти вызывающим шелестом. Внутри лежал не привычный юридический документ, а элегантный кожаный футляр. В бархатном ложементе покоилась черная карта с серебряным чипом и лаконичной надписью: "Аудио Девелопмент. Сертификат на оборудование".

Сумма с пятью нулями заставила воздух в студии стать гуще.

— Ничего себе, — свистнула Лена. — Папочка не скупится.

Из конверта выпала визитка отца. Каллиграфическая подпись и единственная фраза: "Для соответствия профессиональным стандартам. Выбор согласовать с Марком."

Лена фыркнула:

— Ну что ж, поздравляю. Марк — это ведь тот самый бухгалтер, что считает расходы на канцелярию? Теперь он будет выбирать твои микрофоны. Ирония просто божественная.

Первый импульс был яростным и простым — швырнуть футляр в мусорный бак, стоявший в углу. Сделать это красиво, демонстративно, чтобы Лена оценила. Старый Иван так бы и поступил. Его пальцы даже сжали футляр, суставы побелели.

Но... он не стал.

Вместо этого он медленно повертел футляр в руках, ощущая его вес. Оборудование... Тот самый ручной компрессор, о котором он мечтал. Пара ламповых микрофонов, которые вытянули бы вокал, придав ему ту самую бархатистую глубину. Это были не просто вещи. Это были инструменты. Его инструменты.

— Ирония в том, — тихо сказал Иван, глядя не на Лену, а на карту в своих руках, — что Марк из бухгалтерии не отличит Neumann от китайского подвала. Он будет смотреть на прайс-лист и одобрит самое дорогое, что посчитает «соответствующим стандартам».

Он поднял взгляд на Лену, и в его глазах не было ни злости, ни вызова. Только холодный расчет.

— А самое дорогое, — продолжил он, — как раз то, что нам и нужно. Мы составим список. Не из того, что «достаточно хорошо». А из того, что действительно необходимо для студии мирового уровня. Пусть Марк его утверждает. Мы просто поможем ему принять... правильное финансовое решение.

Он не швырнул вызов. Он его переиграл. Сделка была не в деньгах, а в контроле. И Иван только что нашел лазейку.

Лена наблюдала за ним, и на ее лице медленно расплылась улыбка, на этот раз без тени сарказма.

— Теперь да, — Лена удовлетворенно развернула леденец. — Теперь с тобой можно иметь дело. Злость — это по-детски. А вот холодная голова... Папаша невольно тебя вооружил лучше любого курса менеджмента.

Иван уже повернулся к пульту, всем видом демонстрируя, что разговор окончен.Он надел наушники, его пальцы лежали на клавишах.

Но сегодня концентрация давалась сложнее. Мысленно он возвращался к визиту Алисы. К тому, как она стояла у стойки, слушая его трек. Он впервые заметил, что, погружаясь в музыку, она слегка наклоняла голову, а ее пальцы непроизвольно повторяли ритм, едва заметно постукивая по собственному локтю. Эта маленькая, неосознанная деталь казалась таким контрастом ее обычной безупречной сдержанности. Будто где-то глубоко внутри скрывался другой человек — тот, кто мог откликаться на ритм, а не только на цифры в отчете.

И еще — тот самый тонкий кожаный ремешок на ее запястье. Он даже не был похож на украшение, какая-то чужеродная деталь в её идеальном образе. Он был старый, потертый на краях. Иван поймал себя на мысли, что пытается представить, откуда он у неё появился, почему она носит его, не снимая. Эта вещь была частью ее личной истории, не имеющей отношения к графикам и контрактам. Раньше он видел в ней только продюсера, функцию, идеально отлаженный механизм. Теперь же механизм обретал неуловимые, человеческие черты, и это заставляло его смотреть на их общее дело иначе, с какой-то новой, странной ответственностью.

В звуке, что полился из мониторов, не было ни злости, ни протеста. Лишь абсолютный контроль над каждой частотой. Он не принимал вызов и не объявлял войну. Теперь он просто делал свою работу, используя все доступные ресурсы.