Советы на каждый день

ГЛАВА ШЕСТАЯ

Злость. Грусть. Радость. Горечь. Эти четыре слова я зазубрила по совету доктора Нервотрепа, который сказал, что они помогут мне понять, когда я злюсь, горюю, расстраиваюсь или радуюсь. Терять мне было нечего, и я вновь решила прибегнуть к старому способу. По дороге домой я решила, что выбираю Радость. Я буду радоваться холодку осеннего утра, удивительно солнечного после грозы. Буду радоваться чудному дню. В бухте играли синие волны. По корпусам яхт скакали солнечные зайчики. Жители Пекода прогуливались по набережной, ведя на поводках собак. Жизнь продолжалась. Жизнь всегда продолжается. Но вместе с тем я ощущала Грусть. Хью умер таким молодым. Такая страшная смерть. Кто забрал его жизнь? Кто убил их обоих?

На мосту, щурясь от солнца, я опустила солнцезащитный козырек и снова поймала свое отражение в зеркальце. Царапина налилась краснотой. Откуда она только взялась, эта царапина? «Раньше ты никогда не ранилась во время приступов лунатизма». Но царапина-то вот она. И я наконец позволила себе прислушаться к шепоту подсознания. Может быть, я снова ходила во сне? Но ведь прошел уже двадцать один год!

Тревожный голосок не умолкал, я отмахнулась, но меня по-прежнему мучило желание понять, откуда взялась эта царапина. И еще меня мучил голод. Часы на приборной панели показывали 10:11 утра. В последний раз я ела еще вечером, заказала у Мао креветок с брокколи навынос. Что бы там ни было, организм требовал своего. Сворачивая с Крукд-Бнч-роуд на проселочную дорогу, которая шла до самого моего дома, я с нежностью думала о яичнице, горячей ванне и чистой одежде.

Я живу в Курятнике — так называется мой дом. Это действительно курятник, обшитый белой доской. Длинный, приземистый, похожий на коробку для обуви, он расположился на задах бывшей клубничной фермы, у самой опушки общественного леса. Принадлежал Курятник летним туристам выходного дня, паре геев, которые жили на другом конце участка в перестроенном доме конца девятнадцатого века, но уже в первых числах сентября возвращались в город.

Они не стали вбухивать в дом бешеные деньги и пристраивать к нему кучу новых комнат. Они даже пятно застройки не увеличили. Установили солнечные панели, покрыли кровлю медью и поставили высокие французские окна, но на этом деньги у них кончились и на Курятник уже не хватило. Пришлось мне обойтись без солнечной энергии. Мне достались электрические обогреватели и датская дровяная плита, а также стены с бесконечными и бескрайними окнами, старыми, в щелястых деревянных рамах, — сквозь которые в Курятник проникал тот самый прозрачный «водочный» свет. Арендная плата была невысока, место мне понравилось, из него можно было сделать конфетку — вот только зимой я порой мерзла.

Заметив на подъездной дорожке красный «приус», я чуть было не развернулась и не уехала. Грейс ждала меня в доме, у нее был свой ключ. Еще недавно мне очень хотелось с ней поговорить, но теперь я мечтала побыть в одиночестве. Я устала и не хотела отвечать на вопросы. Грейс отлично умеет разговорить человека; я уже чувствовала, как она готовится к разговору. Она обязательно спросит, где я была. А я никому, даже лучшей подруге, не хотела признаваться в том. что подсматривала за домом, где убили Хью и Хелен. И что, возможно, я снова начала ходить по ночам. И не только ходить… Фу, что за глупости — я даже думать об этом не желала.

Я припарковалась и побрела к двери. Едва я коснулась ручки, дверь распахнулась. На пороге стояла Грейс и говорила в телефон:

— Да, Бен, она только что приехала. Я тебе перезвоню.

Она отключилась и раскрыла мне объятия.

— Нора, я так беспокоилась! Ты уже слышала про Хью и Хелен?

— Слышала. Ужасно.

Она отпустила меня и сделала шаг назад, после чего поморщилась, заметив последствия наших объятий: пятна грязи перекочевали с моего плаща на ее футболку с логотипом передачи.

— Где ты была? У тебя все в порядке?

Я колебалась. Недоговорить значит солгать или все-таки нет?

— Я проехалась.

Я проскользнула мимо нее в гостиную и тут же заметила, что в комнате стало чище. Распрощавшись с депрессией, я заодно распрощалась и с попытками вести домашнее хозяйство. Но теперь с плетеного диванчика и с килима на полу исчезла вся одежда и книги, которые там валялись прежде. На сосновом обеденном столе не осталось коробочек от еды навынос.

В воздухе витал аромат свежесваренного кофе.

Грейс закрыла дверь и пошла за мной. Это она навела тут порядок. В колледже она даже из стирки по субботам ухитрялась сделать настоящую вечеринку. Правда, и без косячка при этом не обходилось.

— Проехалась? Да ну? — Она окинула меня скептическим взглядом. — Что ж, это все объясняет — ты так измазалась, будто трубы чистила. — Я отвела взгляд. — А откуда у тебя царапина под глазом?

В кухне зазвонил телефон — мой единственный сотовый. Его звонок спас меня от необходимости отвечать.

— Когда я приехала, у тебя уже было десять пропущенных звонков, — сообщила Грейс, следуя за мной на кухню. — Один от Лады, только я не стала отвечать, потому что она наверняка спросила бы, где ты, а я не знала. Наверное, она страшно расстроена.

Телефон обнаружился на кухонном столе рядом со стопкой почты. «Неизвестный номер», светилось на экране. Я сбросила громкость.

— Позвони ей, — сказала Грейс.

Я стояла к ней спиной, загораживая письмо Хью, которое так и осталось лежать поверх остальных. Я прочла его добрый десяток раз, но так и не решила, какой дать ответ. Грейс не заметила имени отправителя, не то непременно что-нибудь сказала бы. Но для демонстрации провокационных писем момент был неподходящий. Я не хотела, чтобы она знала, что он снова сделал мне больно и что я злилась на него. Я незаметно подцепила конверт и сунула его в карман плаща.

— Нора!

— Что?

Развернувшись, я ушла в гостиную. Грейс все так же шла следом.

— Позвони и скажи, что у тебя все в порядке.

— Кому позвонить?

— Ладе! Если у тебя все в порядке, конечно! Ты хоть слово слышала на того, что я говорила?

Я плюхнулась на диван и принялась бороться со своими резиновыми сапогами — потянула один, другой, но все без видимого результата.

— Поговори со мной, Нор.

— Черт! — заорала я, когда сапог наконец подался, и швырнула его через всю комнату. Грязный носок сапога задел рамку с фотографией отца, которую я держала на столе, и фотография упала. Мне стало жаль ее. Грейс тут же очутилась рядом. Она смотрела на меня нахмурившись.

— Дай-ка мне, — сказала она, указав на вторую ногу, оставшуюся в сапоге.

Я подняла ногу, и Грейс невозмутимо стянула с меня сапог.

— А теперь расскажи мне все, — сказала она.

Грейс готовит потрясающую яичницу. У меня вечно получается что-то резиновое, а у нее — густой тягучий желток в хрустящем кружеве белка. А уж если устроиться в огромной ванне с львиными лапами вместо ножек, да за едой прихлебывать крепкий кофе, яичница превращается в нечто божественное. Ванна у меня стоит напротив окна, выходящего в садик, а за садиком — поле, а за полем — густая кедровая опушка. Приятно посмотреть, не то что унылые виды из окна городской квартиры, где я жила после развода.

В первую мою весну здесь под окном расцвели розовые розы. Но пришли олени и с удовольствием сжевали цветы, оставив лишь колючие пеньки. Перед морозами я собиралась выкопать засохшие розы и посадить в землю луковицы нарциссов. В садовом центре сказали, что олени не едят нарциссы. Но я до сих пор даже не вытащила луковицы из сарая. Иногда мне кажется, что я сама как луковица. Сплю, не желая просыпаться. Прячусь в скучной оболочке, чтобы меня не тронули.

В саду я работала нечасто, зато полюбила подолгу лежать в ванне. Я смотрела на белок, бурундуков, голубых соек и кардиналов. Я мечтала о самых заурядных вещах: деньги, всемирная известность. Любовь. Я воображала, что когда-нибудь у меня будет столько денег, что я куплю собственный дом, а еще напишу громкую статью, получу Пулитцеровскую премию и повстречаю своего мужчину. Если повстречаю, можно будет заниматься любовью прямо здесь, а что, очень романтично. Прошлой весной я попробовала сходить на свидание. Он был знакомый Грейс, городской фотограф, готовил книгу об исторических зданиях Пекода. Веселый умный парень. После трех свиданий я придумала благовидный предлог и дала задний ход. Сказала, что отношения на расстоянии у нас не получатся.

Кроме великолепной ванны в моей светло-голубой ванной комнате имеются настенные светильники, небольшой столик, а в углу — кресло в стиле шебби-шик, моя попытка изобразить гостиную в стиле Джейн Остин. Хью бы такого не потерпел. Ну а я давно поняла, что одно из достоинств одиночества как раз и состоит в возможности хоть весь дом заставить мебелью в ситцевой обивке, сколько душа пожелает.

Подав мне завтрак, Грейс принесла себе чашку кофе и удобно устроилась в затканном розами кресле.

— Ну, выкладывай. Где ты так перепачкалась? Где ты была?

Должна признать, что, несмотря на расспросы, сидеть и болтать с Грейс было очень приятно. Еще в университете мы имели обыкновение устроиться в ванне и часами говорить обо всем на свете.

— Я поехала на берег и долго там гуляла. У меня все это просто в голове не укладывается. — Я поставила пустую тарелку на пол, откинулась на фарфоровую спинку ванны и глубже погрузилась в воду. Мне было противно врать Грейс.

— А откуда грязь?

Сглотнув, я выдала первую попавшуюся отговорку:

— Когда пошел дождь, я побежала в машину, но споткнулась и упала в лужу возле парковки.

Оттого что я лгала Грейс, будучи обнаженной, я чувствовала себя еще большей грешницей — как Ева в райском саду после истории с яблоком. Грейс подошла к ванне, подняла с пола тарелку, посмотрела прямо мне в глаза.

— Ты, наверное, очень расстроилась, — мягко сказала она. — У тебя был шок.

Шок. Точно. Лиззи и Грейс независимо друг от друга пришли к одному и тому же логическому выводу. Конечно, мои растревоженные мысли — это всего лишь шок.

— Я была сама не своя, — сказала я.

Грейс села в кресло и поставила тарелку на столик.

— Что ж ты не позвонила мне, прежде чем ехать?

— Я звонила, но ты была вне зоны действия сети, — сказала я с облегчением — приятно было говорить правду. — Ты уже говорила с Беном? Он знает что-нибудь такое, о чем еще не сказали в новостях?

— Он прозвонил свои контакты в полиции графства, но пока ему не ответили. Он считает, что это было ограбление, но что-то пошло не так. Безумие какое-то!

Ограбление. И что-то пошло не так. Я сползла еще глубже и закрыла глаза. Передо мной встали лица Хью и Хелен. Окровавленная багровая масса вместо плоти. Выстрел в упор. Меня едва не стошнило. Я села прямо.

— Как у Клаттеров.

— У кого?

— У семьи Клаттер, их убили грабители в книге Трумена Капоте «Хладнокровное убийство».

Я закрыла глаза. Впервые после того, как я узнала об убийстве, я заплакала.

Грейс снова встала, подошла и опустилась на колени рядом с ванной.

— Дыши, милая. Вот так. Просто дыши, — говорила она, гладя меня по спине.

— Это все так ужасно…

— Да.

— Я чувствую себя… черт. Я даже не знаю, что я чувствую.

— Конечно, тебе больно. — Она погладила меня по голове. — Может быть, это, не знаю, вина? За то, что ты столько раз желала им смерти.

Она попала в точку. Я резко выпрямилась и гневно посмотрела на Грейс.

— Не чувствую я никакой вины, — огрызнулась я.

— Ладно, хорошо. Не кипятись. Я просто так сказала, потому что… не знаю почему.

Она так хорошо меня знала. Может быть, она пыталась совладать с тем самым страхом, с которым я вела тщетную борьбу?

Грейс встала на ноги, вытерла руки полотенцем и посмотрела на меня в упор:

— Я за тебя беспокоюсь, Нор. И до этого беспокоилась. У тебя был невероятно усталый вид.

Она сделала шаг назад, поколебалась и спросила:

— Ты ведь больше не ходишь во сне?

Я замерла.

— Почему ты вдруг спрашиваешь? Я ведь говорила тебе, что с возрастом это прошло. Последний раз был целую вечность назад, — ответила я, словно пытаясь убедить не столько ее, сколько себя.

Теперь Грейс села на край ванны. На лице ее была написана тревога.

— Но ты все время такая изможденная. Ты сама на себя не похожа. Наверное, у тебя депрессия. И наверное, она у тебя с тех самых пор, как Хелен и Хью переехали в Пекод.

Со сроками она угадала. Тут зажужжал дверной звонок.

— Ты кого-нибудь ждешь? — спросила она.

— Нет.

— Может быть, это репортеры.

— Черт.

— Ладно, кто бы это ни был, я его прогоню. А потом выберем у тебя из волос эту дрянь. Ну и грязная же лужа тебе попалась.

Звонок зажужжал снова. Грейс вышла из ванной, а я провела рукой по грязным волосам. В воду упали частицы сухих листьев, а с ними — веточка, в точности такая же, как та, которую я извлекла из волос накануне. Я погрузилась глубже и стала смотреть на колышущиеся вместе с водой частицы. Мне ужасно хотелось спать. Я поплескала водой себе в лицо.

В комнате заговорила Грейс; ей вторил негромкий мужской голос. Тут я вдруг поняла: репортеры никогда не звонят в дверь. Они звонят по телефону и просят комментарий. Или подкарауливают вас на границе частной территории. Может быть, это Мак вернулся из морга? Не рановато ли?

Погруженная в догадки, краем глаза я заметила движение на самой опушке леса. Что-то шевелилось там, среди деревьев и папоротников. Усталость как рукой сняло. Я насторожилась, мускулы напряглись. В попытке спрятать наготу я погрузилась в воду и попыталась проследить за темной фигурой снаружи, то вылавливая ее взглядом, то снова теряя. Там точно кто-то был. Я потянулась за полотенцем, чтобы прикрыться, но тут среди кедров мелькнуло что-то белое и пушистое. Я шумно выдохнула и расслабилась. Это была оленуха — усталая самка, бегущая от рогатого самца, и хвост ее был задран как флаг тревоги. Сезон гона был на излете.

Она приблизилась к опушке и выступила из лесу, медленно переставляя тонкие ноги. Стройная, изящная, в теплой серовато-бурой зимней шубе, она высоко несла гордую голову. Черные ноздри подрагивали. Большие карие глаза смотрели настороженно.

Она знала, что она — легкая добыча. Стрелка ее доверия колебалась на грани красной зоны. Она словно бы высчитывала, безопасно ли будет подобраться к пятачку все еще зеленевшей на солнце травы. Или подобрать лежащие под дубом желуди. Последние сладкие угощения осени в преддверии голодной зимней горечи — угоститься ли? Может быть, она была уже беременна? Может быть, ей надо было питать дитя во чреве?

Я вспомнила живот беременной Хелен на картине.

Рассеченный живот.

Сердце Хью.

Вырезанное сердце.

Это вовсе не походило на грабеж, когда все пошло не так. У убийцы явно был личный мотив. Он мстил за что-то, и мстил жестоко. Как я?

— Нора.

Что-то испугало оленуху, она развернулась и опрометью бросилась в лес. В тот же самый миг в ванную скользнула Грейс и закрыла за собой дверь. Взгляд ее был тревожен.

— Это полицейские, — сказала она.