Советы на каждый день

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

Я проснулась замерзшей и обнаженной, запутавшись в одеяле, с жужжащим возле уха сотовым телефоном. В спальне было светло как днем. Разве я не выключила свет? Я схватила телефон, но он сразу умолк. Опять неизвестный номер. Позвонить Грейс? Нет, потом. Сначала посмотрю, что нового слышно об убийствах.

Я завернулась в одеяло и первым делом выглянула в окно, чуть раздвинув занавески, чтобы виден был мусорный бак. Бак стоял на своем месте. Мусора вокруг не было. Если енот и приходил полакомиться, беспорядка он после себя не оставил. Я вышла из спальни, на ходу подумав о Бене и ощутив все то же смятение и смущение.

Я остановилась: в коридоре горел свет. И в ванной тоже. Я не помнила, чтобы я оставляла свет включенным. Либо от усталости я совсем утратила память, либо… Я поплотнее закуталась в одеяло.

«Стоп».

Зеркало шкафчика с лекарствами принесло утешительные новости. Крем с антибиотиком, которым — это я помнила точно, — я помазалась перед сном, сработал как надо. Царапина начинала подживать. Я уронила одеяло на пол, сняла с крючка халат и пошла в гостиную смотреть новости.

По CNN как раз шла передача «Двойное убийство в Пойнте: экстренный выпуск». Показали миниатюрную латиноамериканку; подпись гласила, что это экономка Уокеров. Латиноамериканка стояла на пороге и со слетами говорила что-то по-испански. Ее сын-подросток перевел: «Прокурор округа сказал, чтобы она никому ничего не рассказывала». Могла ли эта женщина убить Хью и Хелен? Она была такого маленького роста, такая испуганная. И все время плакала. Трудно было вообразить, как она всаживает пулю в голову человеку, а потом ворочает мертвое тело.

«Но ведь ты же смогла представить на этом месте себя?»

Затем в кадре появились стеклянные стены галереи Масута в Челси. Закадровый голос сообщил, что в этой галерее выставлял свои работы Хью Уокер. На экране появился опрятно одетый, но явно пораженный горем Аббас — он стоял перед своим домом на Западной Двести второй улице в окружении некоторых из своих подопечных художников.

— Я потерял дорогого друга. Это очень большое горе. Это горе для его близких и трагедия для искусства, — говорил Аббас. — Хью был невероятно талантлив. Один из лучших художников двадцать первого века.

Бедняга Аббас. В первые, скудные годы он изо всех сил поддерживал Хью. Даже давал ему денег на аренду квартиры. «Аббас меня практически усыновил», — говорил Хью.

Репортаж окончился, и пошла реклама документального фильма о Южной Индии. Я снова подумала о лампах. Почему у меня по всему дому горит свет? Тут я ахнула и бросилась на кухню. Как я не подумала об этом накануне? Но, проверив подставку для ножей, я успокоилась: все было на месте.

Теперь кофе. Со вчерашнего дня осталась почти половина кофеварки. Я налила полную кружку и сунула ее разогреваться в микроволновку.

— С вами Вулф Блицер и специальный выпуск CNN «Двойное убийство в Пойнт». С нами в студни Тобиас Уокер, брат убитого Хью Уокера.

Тобиас. В последний раз я его видела у нас на свадьбе.

Я схватила кружку и побежала в гостиную, но тут, конечно, по телевизору началась реклама. С шумом прихлебывая горькое пойло, я вспоминала, что устроил Тобиас в больнице, где Хью лежал после сердечного приступа. Тобиас сунул Хью под подушку икону с Иисусом, сел рядом и начал читать едва пришедшему в себя брату статьи из «Современного христианства» и «Бюллетеня молодого баптиста» — сбежать ведь Хью от него не мог. Потом Тобиас стал собирать родных остальных пациентов реанимации на ежедневную молитву, которую проводил в комнате ожидания, а докторам и медсестрам раздавал карточки с текстами молитв. Хью чуть не умер от стыда.

На экране снова возник Вулф.

— Благодарю вас за то, что вы пришли, мистер Уокер. Примите мои соболезнования, — сказал он.

— Спасибо, Вулф.

Печальный, с покрасневшими глазами Тобиас сидел напротив ведущего. Лицо его, выглядевшее таким знакомым, заставило меня вновь содрогнуться от боли. Братья всегда были очень похожи. Тобиас был выше, худощавее — версия с пониженной чувственной составляющей. Видеть в его лице знакомые черты было особенно больно — теперь, когда Хью умер.

— Насколько я понимаю, в пятницу вы прилетели в Нью-Йорк из Виргинии, чтобы посетить Конференцию в защиту семьи и брака, — говорил Вулф. — Ав воскресенье получили ужасное известие о том, что ваш брат и невестка убиты.

Тобиас тяжело сглотнул.

— Да, именно так. Какая ирония!

— Быть может, вы догадываетесь, кто мог совершить такое бесчеловечное убийство? И по каким причинам?

— О нет. Эта трагедия превосходит мое разумение. Им обоим было для чего жить. У Хью были его картины и чудесная жена. И дочь, которую они очень любили, — Кэлли, моя племянница.

— Которая в те выходные осталась в городе с тетей. Поистине счастливая случайность, — заметил Вулф.

Тобиас кивнул.

— Мы с Хью говорили в субботу утром, когда он вез ее в город, к сестре Хелен. После этого Хью с Хелен собирались отправиться в Пекод. Мы посетовали на то, что не можем съездить вместе. Не будь я так занят на конференции, мы успели бы повидаться перед…

Тобиас опустил взгляд и помолчал. Потом откашлялся.

— Что ж. Возблагодарим Господа за то, что в тот день с ними не было Кэлли. Это поистине чудо.

— Единственное светлое пятно в этой трагедии, — мрачно покивал Вулф.

— Да. Она очаровательное дитя.

— Думаю, что не ошибусь, если скажу, что не только я, но и многие другие мысленно с вами в этот час.

— Спасибо, Вулф.

Вулф тоже рассыпался в благодарностях, и на экран выскочила реклама боксерского матча.

Значит, в эти выходные Тобиас был в Нью-Йорке? Вот уж не думаю, что Хью и впрямь «сетовал» на несостоявшуюся встречу. Хью не любил встречаться с братом. После смерти родителей они почти не виделись. Мы даже на свадьбу не сразу решились его пригласить.

Помню, как Хью готовил меня к знакомству с Тобиасом.

— Он преподает в евангелической школе — биология с налетом креационизма, — едко усмехнулся Хью. — Жена — воспитательница в детском саду. Сына назвали Гидеон — подозреваю, что это из Библии. Не удивляйся, если он начнет говорить о Христе так, будто он его родственник. Или супергерой и по совместительству лучший друг, — предупредил Хью. — Нас обоих крестили в лютеранство, но только Тоби к этому серьезно относится. Очень серьезно. Пока он не уехал в колледж, мы жили в одной комнате, так он мне целыми ночами не давал спать, все читал вслух Библию. Или цитировал теологов. Как сейчас помню, он декламировал на память антисемитские сочинения Мартина Лютера: «Мы должны изгнать их как бешеных собак, чтобы не поразил также и нас гнев Божий за отвратительное поношение и скверну, которые нам зачтутся во грех», «их дыхание воняет жаждой золота и серебра язычников…». Вот такую религию исповедует Тоби.

Всякий раз, глядя на Тобиаса, я вспоминала эти слова, и мне становилось противно.

На экране вновь появился Вулф Блицер и стал показывать видео с Кэлли, которую держала за руку женщина в кожаной мотоциклетной куртке, со взлохмаченными каштановыми волосами. Он назвал эту женщину сестрой Хелен. Теткой Кэлли. Женщина с девочкой вышли из какого-то запущенного жилого здания в Чайнатауне и, отворачиваясь от репортеров, торопливо сели в машину. Малышка Кэлли теперь сирота. Наконец-то сумев разглядеть ее лицо, я порадовалась, что она вовсе не похожа на Хью, если не считать темных кудрявых волос. Она была такая бледная, такая испуганная. Что с ней теперь будет? Кто сотворил весь этот ужас? Кто бы это ни был, он заслуживает вечного заключения.

«А если это я?»

Я ослабила пояс халата. Мне вдруг стало жарко и показалось, что не хватает воздуха.

Специальный выпуск кончился, и я стала просматривать новостные каналы, один за другим. Ничего нового там не говорили. Из спальни снова зажужжал сотовый. Я бросилась к нему, и тут же пожалела, потому что на экране светилось имя Лиззи. Я не сразу ответила на звонок. После того как я узнала, что Лиззи сплетничала о моем разводе, говорить мне с ней совсем не хотелось. Но вдруг это что-то важное по работе?

Я ответила:

— Привет, Лиззи.

— Где ты?

— Дома.

— Я тебе уже сто раз звонила. Ты вчера была такая расстроенная. Я уже начала волноваться, что ты не отвечаешь.

— Не волнуйся.

— Ой, видела бы ты, что тут творится! Каждые пять минут кто-нибудь забегает с вопросами. Все просто с ума посходили, город гудит. На Пекод-авеню понаставили фургонов с антеннами, и репортеры снимают, кто как себя ведет. А, нет, вроде ушли. Но телефоны буквально разрываются. Дурдом какой-то, невозможно работать. Бен ушел домой, хочет позвонить разным людям, посмотреть, может, удастся добыть какую-нибудь информацию из полиции — надо ведь делать статью на первую полосу. Сказал мне написать материал на семьсот пятьдесят слов о творческом пути Уокера, но работать просто невозможно…

— Лиззи, — перебила я, — ты за этим мне звонишь?

— А? Ой, нет, просто Бен позвонил и сказал, чтоб я тебе передала не приходить. Пусть сначала все уляжется. Я тебя прикрою.

У меня в груди что-то перевернулось. Почему Бен не позвонил мне сам?

— Спасибо, что предупредила, — сказала я. И тут же добавила, просто само собой выскочило: — И спасибо за то, что сплетничала о моем браке.

— Я?

— Мне Шинейд рассказала. Ну зачем ты так, а?

Лиззи молчала несколько секунд. Потом с тяжелым вздо хом она произнесла:

— Да, кажется, я что-то такое говорила.

— Я же тебя просила!

— Ну прости, Нора, прости. Это было в тот день, когда ты рассказала нам с Беном о разводе. А вечером мы с Дэнни поцапались из-за приглашений на свадьбу, так глупо вышло. Он разозлился и выскочил вон, а я стала думать о тебе и о твоем бывшем. Вы же были вместе так долго, а поженились не сразу. Совсем как мы. И чем оно все кончилось. Ну, в таком духе. В общем, я расстроилась, пошла в «Уютный уголок» и слегка перебрала. Шинейд сказала, что мне нельзя за руль. Она сама меня отвезла. Мы болтали обо всем подряд, ну и у меня как-то случайно выскочило.

Лиззи помолчала.

— Мне ужасно стыдно, что так вышло. Прости меня.

Я услышала, как около дома затормозил автомобиль.

— Так ты, значит, не сплетничала обо мне, — сказала я, подходя к окну.

— Нет, конечно! Я бы ни за что! И так стыдно…

— Ну, это уже лучше, — вздохнула я. — Ладно, забудем.

Надеюсь, вы с Дэнни в итоге помирились.

— У нас все хорошо.

— Вот и славно. Будьте счастливы, сейчас самое время. — Я отодвинула занавеску. — Ой! Только не это!

— Что с тобой?

— Репортеры приехали.

У края дорожки остановился белый… нет, уже два белых фургона с телевидения. И еще два подтягивались.

— Черт возьми! Их тут целая армия!

Из автомобилей повыскакивала куча народу, человек десять. Судя по черной одежде, они были не с местного телевидения. У некоторых на шее висели фотоаппараты с длинными объективами. Двое тащили видеокамеры. На одной камере было написано CNN, на другой — FOX.

— Что будешь делать? — спросила Лиззи.

— Не знаю.

Мне показалось, что меня загнали в угол. Я отступила от окна и отпустила занавеску, с горечью думая о том, что Хью даже из могилы вновь ухитрился превратить мою жизнь в пир для стервятников. Но что, если на этот раз я сама виновата в случившемся?

— А можно мне эксклюзив? — спросила Лиззи.

— Какой эксклюзив?

— Эксклюзивное интервью. Тогда я приеду и скажу им выметаться, потому что у нас контракт. А в контракте пропишем, что тебе нельзя отвечать ни на какие вопросы, только на мои.

— Никаких интервью. Мне бы от этих ребят избавиться, а не новых приглашать.

С этими словами я снова выглянула из окна. В душе у меня царило смятение.

— Если ты им ничего не скажешь, они, наверное, будут торчать у тебя под окнами до тех пор, пока полиция не объявит о поимке убийцы.

Я моргнула. Лиззи умела быть удивительно бестактной.

— Ну здорово. Придется заказывать еду навынос.

— Ах да, к сведению: я точно знаю одну вещь об убийце, — сказала Лиззи. — Они были с ним знакомы.

«Об этом знает только полиция и окружной прокурор. И еще Бен».

— Это тебе Бен сказал?

— Да нет, это же очевидно. Полиция ведь не сказала ни слова о грабеже. Вламываться в чужие дома просто так и убивать богатых давно уже не модно. Это уже какой-то Чарльз Мэнсон получается. В наше время убивают напоказ — школа Сэнди Хук, кинотеатр «Аврора»… Еще та церковь в Чарльстоне. Нет, они его знали и сами впустили. И даже в мыслях у них не было, что он их убьет.

Тут у меня появилось неприятное подозрение. Я постаралась отогнать его.

— Нора! Нора, ты меня слышишь? Как по-твоему, я права?

Она на что-то намекает? Или у меня опять разыгралась паранойя?

— Они знали своего убийцу, — повторила она.

Я больше не могла сдерживаться.

— Да говори уже прямо, Лиззи.

— Что?

— Так и скажи: ты думаешь, что главный подозреваемый здесь я.

— Что? Нет! Бред какой-то!

— Не такой уж и бред, если он приходит в голову всем, кто знает, что у меня было с Хью и Хелен. А судя по количеству репортеров, после вечернего выпуска новостей так же будет думать вся страна. Общественное мнение осудит меня без суда и следствия.

— Ну, если честно, мне это тоже пришло в голову…

— Значит, я права, — сказала я, не в силах скрыть боль в голосе. — Потому-то тебе так нужно это интервью.

— Нет! Я не имела в виду, что ты их убила! Я думала о том, что другие могут тебя заподозрить.

— А.

— Жаль, что тебе пришлось со всем этим иметь дело. Это же нечестно.

Нужно было успокоиться. Лиззи явно не хотела мне зла.

— Лиззи, я сейчас совсем не соображаю. У меия голова не работает. Извини, если я тебя неправильно поняла. Прости, пожалуйста.

— Да ничего, — ответила она с явным облегчением. — Ты ведь на меня больше не сердишься?

— Не сержусь. — Тут в трубке бибикнул еще один звонок. — Извини, мне пора.

— Точно не хочешь дать интервью? Хорошее интервью только поможет.

— Никаких интервью. Пока. — Я сбросила звонок и посмотрела на экран. Звонил неизвестный. Я сбросила и этот вызов.

Подкравшись к окну, я украдкой выглянула наружу. Репортеры отдыхали, развалившись на сиденьях незапертых автомобилей, говорили в телефоны, работали на макбуках. Несколько человек жевали донаты с джемом из «Кофейни Эдена», поминутно стряхивая с черных костюмов сахарную пудру. Они никуда не спешили. Мне захотелось кричать.

Но вместо этого я села на край кровати и задумалась. В предложении Лиззи имелся резон. Пожалуй, мне действительно стоит пообщаться с прессой, но так, чтобы ситуация была у меня под контролем. Пусть это будет не интервью, а заявление. Заявление, в котором я посочувствую Хью. Если кто-то пытается выставить меня убийцей, я тоже могу выдать свою версию событий. Избавлюсь от репортеров и одновременно обелю себя, очищу от любых подозрений. Пусть Губбинс говорит что хочет — я выйду к этим ребятам.

Джинсы валялись у изножья кровати. Я натянула их, сунула ноги в угги и вернулась в гостиную. Вспомнив, какой бесцветной я показалась сама себе в зеркале, я вытащила из сумочки косметичку и торопливо замазала царапину тональным кремом. Потом достала красную помаду «Вишневый блеск», провела ею по потрескавшимся губам и еще немного втерла в щеки, чтобы не выглядеть бледной как смерть. Взбила волосы. Надела плащ. Я была готова. Я справлюсь, сказала себе я.

— Вот она! Идет!

Стоило мне открыть дверь, и они забегали как тараканы. В считаные секунды репортеры выстроились у начала дорожки. Зажужжали и защелкали бесчисленные камеры. Отовсюду кричали:

— Миз Глассер! Посмотрите сюда!

— Что вы почувствовали, когда узнали об убийстве своего бывшего мужа и его жены?

— Зачем полиция возила вас в участок в Массамате?

Услышав последний вопрос, я вздрогнула и едва не споткнулась. Кто-то успел пронюхать о моем визите в участок. Черт побери! Это даст пищу новым подозрениям. Блин! Лампочка записи на ближайшей видеокамере мигала красным. «Думай. Быстро что-нибудь придумай». Я изо всех сил постаралась придать своему лицу невозмутимое выражение, величественно выпрямилась и медленно, уверенно пошла вперед, не слушая свое грохочущее сердце. Посмотрев прямо в глаз камеры, я почувствовала себя Нормой Десмонд в заключительной сцене «Бульвара Сансет». Я остановилась и сделала глубокий вдох.

— Я бесконечно потрясена случившимся. Это настоящее горе. Убийство Уокеров — это тяжелый удар. Я всем сердцем сочувствую семье Хью. И семье его жены. И в особенности — их маленькой дочери. Не могу вообразить то чудовище, которое совершило это ужасное убийство. Полиция надеялась, что я могу располагать какой-либо информацией, способной пролить свет на случившееся. Полицейские отрабатывают все версии и делают все возможное для того, чтобы как можно быстрее найти убийцу. Я буду молиться за успех расследования.

Шаблонно, но сойдет. Да и говорила я честно.

Репортеры вновь принялись выкрикивать вопросы, и сердце у меня опять забилось как в лихорадке. Я не видела перед собой ничего — только дверь в дом. Я отрицательно покачала головой, выдавила из себя вежливую улыбку и решительно ушла обратно в дом, надежно закрыв за собой дверь. Потом я еще раз выглянула из-за занавески. Репортеры по-прежнему толпились у начала дорожки, почти все — с телефонами возле уха. Но один оператор так и стоял с камерой, нацеленной на дверь Курятника. Я отшатнулась. Несколько минут спустя я выглянула, очень стараясь остаться незамеченной. Репортеры убирали оборудование и разъезжались. Все — кроме этого.

Решив не обращать на него внимания, я села за стол, проверила почту, заглянула в ленту Фейсбука. Старые друзья прислали свои соболезнования, но от Бена не было ничего. Телефон то и дело жужжал, показывая незнакомые номера. Наверное, репортеры таблоидов, раздобывшие мой номер какими-то незаконными способами. Они оставляли голосовые сообщения. Сообщения я не слушала. В голове у меня бились две фразы: «Они его знали и сами впустили» и «Как вы отреагировали на их переезд в Пекод?». Да, Лиззи была права. Меня будут подозревать. Это несправедливо. Ужасно. И ужасно страшно.

Я позвонила Грейс, чтобы спросить, как себя чувствует Отис, и поделиться последними новостями. Грейс не брала трубку. Я снова выглянула в окно. Одинокий телевизионщик никуда не делся.

Объектив его камеры все больше напоминал дуло ружья.