Советы на каждый день

ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ

Ближайшая реанимация находилась в больнице Массамата, в семнадцати милях от Пекод-Пойнт. Мы проехали на стоянку «скорой помощи». Эл открыл двери фургона, и внутрь ворвался уличный шум. Эл посмотрел на меня.

— Там репортеры, — сказал он.

Дожидаясь развязки дела, представители прессы, должно быть, непрестанно слушали полицейские радиочастоты и радиосвязь «скорой помощи». Они отследили звонок по девять-один-один. Что ж, по крайней мере, они стояли достаточно далеко, и мне не надо было прятаться от них с головой под простыню. Мне подумалось, что среди них может быть Лиззи, которой не терпится написать статью о моем аресте, и при мысли об этом мне стало совсем нехорошо.

Эл и Мак выгрузили мою каталку и повезли ее по пандусу в реанимацию. Рядом шагал офицер из полицейского управления графства.

— Нам ведь можно с ней остаться? — спросил его Мак.

— В моем присутствии, — кивнул полицейский.

Каталку завезли в смотровую, и полицейский остался караулить за дверью. Пришел медбрат, бросил нам «здрасте», сунул мне в рот электронный градусник и стал ждать результата измерений. Мак развернулся и пошел к двери.

— Держись, Нора. А я пойду поищу Бена и попробую провести его сюда.

Медбрат забрал градусник и вышел. Со мной остался только Эл. Неохотно переставляя ноги, он подошел к каталке и снял кепку.

— Ты извини меня за те письма в редакцию, Нора. Просто надо было как-то спустить пар.

— Я понимаю, Эл. Ничего. Знаешь, поезжай домой. Здесь ты все равно ничем не поможешь. Спасибо тебе за все. И передай привет Шинейд.

— Передам. Удачи! — кивнул Эл.

И он вышел. Я осталась одна. Врач все не шел, и я стала думать о гневе. О гневе Эла. О моем собственном гневе. О том, для чего нам вообще дан гнев. Он означает, что некто нарушил твои границы. «Не тронь меня», — как бы говорит гнев. Сначала мы проходим гнев, потом наступает боль, и только после этого можно прийти к прощению. Иначе никак — нельзя перепрыгнуть через этап. Но даже верный путь таит в себе множество опасностей. Как долго человеку достанет сил удерживать в себе это черное пламя, прежде чем оно вырвется наружу и пожрет все хорошее, что есть в жизни? Как лучше всего выпустить гнев?

Я крутила эту мысль в голове и думала об убийственном гневе Аббаса, который обрушился на Хью и Хелен, и невероятное чувство облегчения накрывало меня с головой.

Я не убийца.

— Миз Глассер.

В комнату вошел высокий индиец лет пятидесяти в хирургическом костюме и закрыл за собой дверь. Из-под густых черных сросшихся бровей смотрели добрые карие глаза миндалевидной формы. Индиец сверился с именем у меня на браслете.

— Итак, вы действительно миз Глассер, ну а я доктор Патил, — улыбнулся он. — Как вы себя чувствуете?

— Ужасно устала, — слабо улыбнулась я.

Он взял меня за свободную руку и проверил пульс. Потом по очереди оттянул мне нижние веки и посветил в глаза ярким фонариком. За этим последовал стетоскоп — врач приложил его к моей груди и прослушал легкие. Смуглую кожу лба прорезали морщины. Врач отошел от меня и открыл шкафчик.

— У вас легкая гипотермия, а также небольшая аритмия.

— Что это такое?

— Сердце бьется невпопад. Я сделаю вам ЭКГ и кое-какие анализы, — сообщил он и вернулся, неся с собой поднос с иглами и пробирками. — Просто на всякий случай.

— Аритмия — это серьезно?

Он затянул у меня на руке жгут.

— Скорее всего, вы просто перенервничали. — Он похлопал меня по руке. — Я дам вам валиум, но сначала возьму у вас кровь и сделаю ЭКГ. Понимаете, валиум может исказить результаты исследований.

Его слова меня не успокоили, и все то время, что он делал мне ЭКГ, меня била дрожь.

— Да, определенно аритмия, — заключил доктор, просматривая кардиограмму. — Завтра-послезавтра будут результаты анализов, посмотрим, что они покажут. Очень может быть, что вам просто не хватает хорошего долгого отдыха.

Он протер мне кожу спиртовой салфеткой и сделал укол валиума. Взгляд его остановился на моем прикованном запястье и стал сочувственным.

— Вам изрядно досталось. На эту ночь вы останетесь в больнице. Я скажу детективу, что вас нельзя перевозить по состоянию здоровья. Вам нужен сои.

— Спасибо.

Его доброта наполнила меня благодарностью. И еще — я рада была, что переезд в окружную тюрьму откладывается. Может быть, Рош все-таки решит поверить моим словам?

К тому времени, как в палату вошел Бен, валиум уже действовал в полную силу. Я лежала на спине, покачиваясь на волнах Карибского моря.

— Привет, — сказал Бен.

— Привет.

Он улыбнулся, наклонился и поцеловал меня. Губы у него были мягкие, как подушечки.

— Как ты себя чувствуешь?

— Хорошо.

— А по-моему, тебе нужно лечение.

— Нет, у меня все хорошо.

— Да нет же.

Я сдалась и поцеловала его еще раз. Лекарство размывало мою сдержанность, как растворитель краску.

— Ты такой замечательный, Бен Викштейн. Ты хороший человек. А это самое главное. Но сексуальность от этого ничуть не страдает.

Бена это явно развеселило.

— Хочешь — задерни занавеску и полезай сюда, — предложила я.

Он засмеялся.

— Боюсь, они с нас глаз не спускают. — Он кивнул на дверь. — Между прочим, полицейский у двери меня обыскал.

— Наверное, он боится, как бы ты не помог мне сбежать. Осознание всей тяжести моего положения пробилось сквозь наркотический туман, и я вновь ощутила его вес. Бен тоже посерьезнел.

После звонка Мака я понесся сломя голову. Ты вела себя очень храбро, — сказал он и пожал мою прикованную к поручню руку. — Не знаю, что бы я делал, если бы с тобой что-нибудь случилось.

— Как ты думаешь, что теперь будет?

Бен нахмурился и сел на край каталки.

— Смотря как они воспримут показания охотника. Возможно, в конце концов у них будут только слова Масута против твоих слов.

— А то, что он в меня стрелял? — Я рассвирепела: — А мотив для убийства Хью? Я отдала полицейским наброски, на которых Хью изобразил Аббаса. Это доказательство.

— Только не забывай, что они думают, будто и у тебя тоже был мотив для убийства. И потом, ты ведь напала на Аббаса и залила его лаком. Думаю, нам пора обратиться к адвокату по криминальным делам, тому, из Нью-Йорка, помнишь?

— Да, ты прав.

Я испустила тяжелый вздох. Сейчас или никогда. Сейчас, по крайней мере, мне будет проще — лекарство поможет. Я с усилием сглотнула.

— Бен. Я тебе должна кое-что сказать. Я скрывала от тебя одну вещь. Важную.

Бен посмотрел на меня. В его глазах читалось любопытство.

— Ладно. Я быстро скажу. Только слушай внимательно.

— Я весь внимание.

— Я хожу во сне.

— Что?

— Я ходила в детстве, а потом переросла. А потом, той ночью, у тебя в квартире, помнишь? Я проснулась голой на кухне и увидела, что стою у раковины и мою руки. Я лунатик. Поэтому я и уехала. Я здорово испугалась.

— Ты что, в самом деле ходишь во сие? Правда? — Глаза у него расширились.

— Я не знаю — вдруг я и в ночь убийства тоже ходила?

И даже вышла из дому. Утром у меня в волосах были листья и веточки. Помнишь, ты заметил царапину?

— Ты ходишь во сне… — Бен уставился на меня широко открытыми глазами: — А ты помнишь, где ты была и что делала?

— Нет, если только не проснусь посреди этого занятия.

— А машину водить ты во сне можешь?

— Не знаю. Но я читала, что так тоже бывает.

Бен застыл. Лицо его стало непроницаемо.

— Я боялась, что ты подумаешь, будто я поехала ночью в Пекод-Пойнт, и… и ты решишь, что это все я.

Он все еще сидел неподвижно.

— Бен…

Он моргнул.

— Да ты с ума сошла, — тихо сказал он.

У меня остановилось сердце.

Он покачал головой:

— Неужели ты думала, что я поверю, будто ты убила Уокеров, пусть даже и во сне? Мы два года работаем за соседними столами. Я видел тебя, — он начал загибать пальцы, — расстроенной, разочарованной, грустной, растерянной и даже, да, даже злой, — всякой. Я знаю, на что ты способна. Ты не убийца. Кто угодно, но не ты. Я знаю тебя, Нора.

Сердце у меня пело. Как это было чудесно — знать, что Бен верит в то, что я не способна сотворить зло, и даже после того, как он видел меня не в лучшие минуты моей жизни.

— У меня только один вопрос, — сказал он.

— Какой?

— Когда ты научишься мне доверять?

— Я стараюсь. Правда. — Я пристыженно опустила взгляд.

— Но?

— Но я боюсь. Когда Хью меня предал, мой мир рухнул. Я должна была почувствовать что-то заранее, но не почувствовала. Наверное, у меня тут какой-то пробел.

— Нора. Ты ни в чем не виновата.

— Правда? — Я подняла взгляд.

Бен протянул руку и коснулся моей щеки:

— Когда у тебя с кем-то отношения, ты ему доверяешь. В этом и смысл.

Ну конечно. Как просто. Как истинно.

— Любовь — это всегда риск, — сказал он. — Прыжок веры. Но без него ничего не будет.

Я знала, что он прав, — но смогу ли я совершить этот прыжок? Мне так хотелось быть храброй. Бен стер у меня со щеки слезинку.

— Ты в порядке?

Я неуверенно кивнула.

— Хорошо. Мы сделаем все возможное, чтобы снять с тебя обвинения. Я позвоню адвокату по криминальным делам — его фамилия Мархофер — и попрошу его связаться с Губбин-сом, чтобы ускорить дело. Думаю, Губбинс согласится объединить усилия.

Тут я заметила штрафную квитанцию, которая торчала из кармана у Бена.

— Кажется, ты сегодня уже имел дело с полицией, — заметила я, стараясь говорить шутливо.

Он кивнул и достал квитанцию.

— Угодил под камеры на Старом шоссе. Там ограничение двадцать миль в час. — Он пожал плечами и улыбнулся. — Очень торопился к тебе. И совсем позабыл, что доблестные стражи порядка в Пекоде всегда на посту, хоть в бурю, хоть в снегопад.

Я не отрываясь смотрела на квитанцию. В голове у меня бурей неслись мысли. Наконец грянул гром. Вен что-то побуйствовал:

— Что ты, Нора?

— У меня идея. Может, ничего и не выйдет, но попытаться стоит.

— Ты о чем?

— Светофор номер два-два-три-четыре. В прошлую субботу поздно вечером. Или в воскресенье рано утром.

Бен сел прямо, выслушал меня, моргнул. Потом резко встал.

— Может сработать. Пойду скажу Рошу. И Губбинсу. Скрести пальцы на удачу. Может, нам и повезет.

Он поцеловал меня и торопливо вышел.

«Светофор номер 2234» — так называлась статья Бена в «Курьере», посвященная развязке на съезде с шоссе. Этой развязкой пользовались практически все, кто направлялся из Нью-Йорка в Пекод, если только не хотели сначала полчаса ехать в противоположном направлении, а потом долго возвращаться кружной дорогой.

Этим летом, незадолго до того, как глава дорожной службы округа был снят с должности и обвинен в хищениях и коррупции, он распорядился установить на съезде камеру, которая фиксировала бы повороты направо на красный. После этого посыпались жалобы. По всей видимости, датчик давления установили немного ближе, чем следовало бы, и стоило автомобилю переехать стоп-линию на каких-нибудь несколько футов, как камера делала фотографию. Неделю-другую спустя в ящик водителю падала квитанция со штрафом за поворот на красный. Что это было — небрежность? Или намеренная подтасовка с целью пополнения казны округа? Чтобы выяснить это, Бен начал расследование.

Если, направляясь к Хью и Хелен, Аббас встал на съезде на светофоре и если его «БМВ» пересек стоп-линию, в наших руках окажется фотография, доказывающая, что в момент убийства Аббас находился где-то поблизости. Только бы детектив Рош согласился это проверить! Столько «если»… Но, как сказал Бен, может, нам и повезет.

Это «нам» нравилось мне больше всего.

Санитары перевезли меня в небольшую палату этажом выше. У двери стоял уже другой полицейский. Санитары ушли, щелкнул замок, и у меня немедленно разыгралась клаустрофобия. Я в панике принялась озираться. Голые стены, крошечное окошко, ни телевизора, ни телефона. Эта палата предназначалась для арестантов. Я ни в чем не была виновата, убийцей оказался Аббас, но меня запихнули в эту палату как преступницу. Интересно, Аббаса тоже держат где-то здесь?

При мысли о том, что Аббас находится где-то неподалеку, меня немедленно затошнило. Я вновь увидела, как он наклоняется надо мной в облаке летящего снега, наставляет на меня пистолет, увидела дуло, длинное и черное, как туннель. Я затряслась. Меня прошиб пот. Я слышала его холодный равнодушный голос: «Это будет быстро. И не больно». Я почувствовала неодолимое стремление бежать. Я сползла с койки, дернулась, и наручники впились мне в запястье. Я опустилась на пол — прикованная, страдающая, все еще одолеваемая кошмаром, в котором мне являлся Аббас. Я расплакалась. Может быть, сейчас этот психопат продумывает последние детали своей лживой истории. А если его послушают, если меня отправят в место куда хуже этого? Эта возможность все еще была вполне реальной, и оттого мне было страшно.

На сей раз пришла медсестра. Она дала мне сильное успокоительное, чтобы помочь уснуть. Даже не будь я прикована, бродить по больнице под такими препаратами было решительно невозможно. Не знаю, заглядывал ли кто-нибудь ко мне ночью — я провалилась в сон как в кому. На следующее утро снова явился медбрат с овсянкой и апельсиновым соком.

И кофейным напитком без кофеина.

— А как же кофе?

— Вам нельзя, — сказал он.

— Ну вот. — Я нахмурилась, живо представив себе все прелести головной боли вдобавок к остальным моим проблемам. — Когда у вас тут часы посещения?

— Я точно не знаю. — Он сочувственно посмотрел на меня: — Вы… это специальное отделение. Я спрошу.

— Понятно. — Я опустилась на подушки. — Скажите, пожалуйста, полицейскому за дверью, что я хочу позвонить своему адвокату. У меня ведь есть на это право.

Мне хотелось поговорить с Губбинсом, узнать, есть ли новости от Бена и что там вышло со светофором. Ах да, и связались ли они с адвокатом по криминальным делам.

— Конечно.

Я поела (кофейный напиток остался стоять нетронутым) и стала ждать. Ожидание тянулось долго. У меня не было телефона. Не шел доктор Патил, обещавший рассказать о том, что показали анализы. И даже голова не болела, даром что кофе мне не дали. Наверное, подействовали лекарства. Я нажала кнопку вызова медсестры. Почему мне не принесли телефон? Я имею право на звонок своему адвокату. Мало-помалу меня снова начинала одолевать тревожность. Может, попросить еще валиума?

Наконец дверь открылась. Вошли Губбинс и детектив Рош. Детектив имел помятый вид, словно ему не довелось ни выспаться, ни побриться. Он даже не переоделся. Губбинс, напротив, был чисто выбрит и улыбался. На нем был очередной костюм с искрой. Хороший знак. Я села, в нетерпении ожидая новостей.

— Доброе утро, миз Глассер, — сказал Губбинс.

— Что случилось?

Детектив Рош встал в ногах моей койки и откашлялся.

— Мы получили фотографию автомобиля Аббаса Масу-та, сделанную в прошлое воскресенье пятнадцатого ноября в двенадцать часов двадцать восемь минут ночи на расстоянии в пятнадцать целых три десятых мили от Пекод-Пойнт. Предварительный осмотр показал, что на обшивке водительского сиденья автомобиля остались пятна крови. Вероятно, они были оставлены одеждой, от которой мистер Масут успел избавиться. Мы пока не знаем, кому принадлежит эта кровь, однако я готов сделать некоторые предположения. Кроме того, мы обнаружили гильзы от пистолета мистера Масута, из чего сделали вывод, что он неоднократно стрелял в вас там, где вы были найдены вчера, а следовательно, выстрелами в студии дело не ограничилось. Отпечатки обуви и рук подтверждают вашу версию. В момент выстрелов вы находились в положении лежа и не могли представлять для него угрозы.

— Так вы предъявили обвинение Аббасу?

— Мы обвиняем его в убийстве Хью и Хелен Уокер, — кивнул Рош, — а также в попытке убить вас.

— То есть меня вы больше не подозреваете.

— Все обвинения с вас сняты, Нора, — сказал Губбинс. — Эта история окончена.

Я со стоном упала в подушки, осмысливая услышанное. Господи, какое счастье! Я готова была выпрыгнуть из кровати и броситься ему на шею.

— Однако вы должны будете дать показания в суде, — добавил Рош. — Вы неплохо поработали детективом, миз Глассер. Благодаря вам картинка сложилась.

Он подошел к койке сбоку и расстегнул наручники.

— Свободны как птица, — сказал он.

Я потерла ноющее запястье и укоризненно посмотрела на детектива. Он расправил плечи и вздернул подбородок.

— Я делал свою работу. И мне не стыдно за это. Но мне жаль, что вам так досталось. — Окажите мне услугу, ладно?

— Какую? — Он настороженно посмотрел на меня.

— Был еще один блокнот. Тот, в краже которого меня пытался обвинить Аббас. Блокнот принадлежит мне. Этот блокнот остался в студии. У него на обложке портрет Кэри Фишер. Студию, наверное, уже опечатали. Не могли бы вы вернуть мне блокнот? Он дорого стоит.

Детектив поднял бровь.

— Это тот самый, с записями о женских прическах, который был у вас в сумочке?

— Ох, ну да. И еще красный швейцарский нож с надписью «Лучший в мире папа».

— К сожалению, все, что сейчас находится в студии, будет сохранено в качестве вещественных доказательств. Вы не можете получить эти вещи.

— До каких пор?

— Пока не знаю.

— Ну пожалуйста! Хотя бы блокнот. Мне нужно его продать. У меня возникли непредвиденные расходы.

За спиной у детектива вырос Губбинс.

— Я хотел бы обсудить с вами этот вопрос, детектив Рош. Снова открылась дверь, и вошел доктор Патил:

— Джентльмены, не могли бы вы ненадолго выйти?

Рош немедленно воспользовался представившейся возможностью. Но прежде он достал из кармана мой телефон и положил рядом со мной:

— Это ваше. А компьютер я передал мистеру Губбинсу.

Губбинс положил свой дипломат на столик у кровати, открыл и достал мой ноутбук.

— Я сообщу Бену о том, что обвинения с вас сняты. Больше ни о чем не беспокойтесь. Поговорим позже, — сказал он, закрыл дипломат и последовал за Рошем к двери.

Когда мы остались одни, доктор Патил подошел ближе и посмотрел на покрасневшую кожу моей руки там, где ее касались наручники:

— Я дам вам мазь. Рад, что у вас больше нет проблем с законом. Как вы себя сегодня чувствуете?

— Очень даже неплохо. Как там мои анализы?

— Пришли. Скажите, миз Глассер, часто ли вы пьете кофе?

— При любой возможности, а что?

— Вы должны отказаться от кофе. И от черного шоколада. Все ваши проблемы от кофеина. Он вымывает из организма кальций и магний. Анализы показали, что у вас мало кальция, но главное — у вас серьезная нехватка магния.

— Правда? Это опасно?

— Это может быть причиной усталости и аритмии. Кроме того, со временем могут появиться и другие симптомы. Спутанность сознания. Сильные мышечные спазмы. При серьезном дефиците магния случаются даже эпилептические припадки. А также нарушения сна.

— Нарушения сна?

— Да, Например, кошмары. Или лунатизм.

— Лунатизм? — Тут я буквально подпрыгнула: — Это точно?

— А вы…

Да, — не задумываясь подтвердила я. — Я недавно ходила во сне. Даже несколько раз. Со мной такое бывало в детстве, но врач сказал, что после пубертл» а я это перерасту. Я думала, что это прошло навсегда.

— Вероятно, так оно и было. Но любая предрасположенность представляет собой своего рода слабое место. Дефицит микроэлементов спровоцировал у вас приступ лунатизма. Я хотел бы понаблюдать вас еще денек-другой, однако уже сейчас я могу сказать, что, если вы восполните дефицит магния и откажетесь от кофе, аритмия и лунатизм пройдут без следа.

— Значит, все пройдет? — Про себя я взмолилась, чтобы все обошлось кофе и магнием.

— Я склонен полагать, что да, но, конечно, точно мы узнаем лишь со временем.

— Сегодня воскресенье, правильно?

— Да, — подтвердил доктор Патил, — воскресенье.

Прошла неделя с тех пор, как были обнаружены тела, — неделя, которая, как ни пафосно это звучит, изменила всю мою жизнь. Убедившись, что аритмия прошла, доктор Патил выписал меня из больницы. На две ночи за мной было установлено строгое наблюдение, после чего ночная медсестра сообщила, что я не демонстрировала никаких признаков лунатизма. По всей видимости, доктор Патил был прав. Рецепт его, если не считать таблеток с магнием и запрета на кофе, гласил: «побольше отдыха и удовольствий».

— Не беритесь сразу за дела. Отдохните пару дней. Побудьте дома. Читайте книги. Смотрите кино. Пейте вино — в умеренных количествах. Побудьте с близкими.

Моими близкими были тетушка Лада. Грейс, Мак и мальчики и еще, может быть, Бен. Когда он забирал меня из больницы, я спросила, не может ли он остаться со мной до вечера.

— Если, конечно, ты не хочешь побыть с Сэмом…

— Сэм сейчас гуляет с друзьями, которые приехали на каникулы. Так что я с удовольствием.

Буря ушла, но на улице не потеплело, и снег все никак не таял. Мир сиял и переливался под солнечными лучами, и в этом волшебном великолепии мы свернули на Крукд-Бич-роуд и подъехали к моему дому. У дорожки нас поджидали самые упорные городские репортеры. Очень уж им хотелось вытянуть хоть пару слов из женщины, которая схватилась с убийцей собственного бывшего мужа. Бен прогнал их.

— Кто останется, тому дам лопату в руки, и будете убирать снег, — пригрозил он. — Если миз Глассер решит, что общение с прессой в ее интересах, она сама вам позвонит.

Потом он сопроводил меня в дом и твердо велел лечь в постель, а сам стал заваривать свой любимый чай.

— Я очень надеялся, что ты попросишь меня остаться. Вот, даже запасся на этот случай, — пояснил он, извлекая из кармана два чайных пакетика.

Я уснула еще прежде, чем закипел чайник. Когда я проснулась, Бен лежал на кровати рядом со мной и читал книгу Эйприл Крим о музах художников.

— Долго же ты спала.

— Очень долго?

— Одиннадцать часов.

— Ого! Наверное, организм решил добрать свое.

Он постучал пальцем по книге:

— Интересные женщины. И ведь многие из них по-своему талантливы. Страстные. Великодушные. А вот среди художников-мужчин бывают такие… Когда читаешь, как они обращались с женщинами, которые их любили, гадко становится. Вот уж в самом деле, по делам судить таких надо, сукиных детей.

Я закрыла глаза и стала думать над словами Бена. В самом ли деле Хью следовало «судить по делам». Если бы я могла перенестись назад и выйти из той галереи прежде, чем он подошел ко мне, — согласилась бы я? Нет. Но я так восхищалась талантом и успехом Хью, что закрывала глаза на боль, которую он мне причинял. Соблазнившись ролью музы, я предала себя. Чтобы простить Хью, мне нужно прежде всего простить себя. И себя, и его. Сейчас.

Я открыла глаза и посмотрела на Бена.

— Хочешь есть? — спросил он.

— Какой ты замечательный, — ответила я.

Он улыбнулся, поцеловал меня, ушел на кухню и вернулся с тарелкой грибного супа из кастрюли, которую привезла Грейс. Я поблагодарила его, заглотила суп и вновь провалилась в сон.

Следующие несколько дней я честно следовала рекомендациям доктора Патила и сидела дома. Регулярно звонила тетушке Ладе, чтобы проверить, как у нее дела, — тетушка вновь обрела ясность разума и теперь шла на поправку. Когда я позвонила ей в первый раз, она только и говорила что об Аббасе.

— Я его помню, он был на твоей свадьбе. Весь такой очаровашка. Но па yazeekey myed, а па seardsea lyod.

Медовый язык, ледяное сердце.

— Я не хочу… я не могу о нем говорить, тетя. Хорошо, что все закончилось.

После приступа паники, накрывшего меня в больнице, я последовала совету Бена и опустила воображаемый занавес, чтобы не видеть это чудовище. Я никогда больше не желала вспоминать ни Аббаса, ни ту страшную ночь в Пекод-Пойнт.

Большую часть времени я читала увлекательный мистический роман да смотрела с Грейс и ее сыновьями «Гарри Поттера». Диски они принесли из библиотеки. Я сказала Бену, что не прочь пригласить Сэма на обед, и с радостью обнаружила, что он приятный мальчик и интересуется историей и политикой. Мы с ним живо обсудили проблему фейковых новостей. По вечерам мы с Беном занимались любовью. А по ночам я крепко спала, и не было никаких признаков, которые говорили бы о чем-то ином.

Наутро третьего дня я перешла заснеженное поле фермы и чудесно погуляла в сверкающем заиндевелом лесу. Прошлась вдоль ручья, слушая, как журчит вода под корочкой льда, сделала крут и вернулась к дороге, к тому месту, где прежде дежурил Кроули, когда держал меня под наблюдением. Теперь там никого не было. Только снежная целина. Охота была окончена.

Единственным поводом для волнений оставались деньги. Я по-прежнему должна была расплатиться с Губбинсом, внести арендные платежи за себя и за тетушку и оплатить счета из клиники. Тогда я позвонила Губбинсу, надеясь, что он согласится на платежи в рассрочку до тех пор, пока полиция не вернет мне блокнот с принцессой Леей.

— У меня хорошие новости. Я договорился, чтобы в качестве доказательства на суде были предоставлены снимки скетчбука, — сообщил явно довольный собой Губбинс. — Я заявил, что данный блокнот играет значительную роль в обеспечении финасовой стабильности моей клиентки. «Дальнейшее удержание блокнота окажет непосредственное влияние на физическое благополучие миз Глассер и ее престарелой тетушки», вот именно так и сказал. И они пообещали, что вернут блокнот на следующей неделе, если только вы сможете доказать, что он принадлежит вам.

— Спасибо! Это же замечательно! У меня есть письмо, в котором Хью сам пишет, что «Любовь к Норе» — это подарок. Письмо годится?

Губбинс ответил не сразу, и я уже успела испугаться тому, что письма будет недостаточно. Наконец он сказал:

— У меня есть знакомый специалист-графолог. Если он подтвердит, что письмо настоящее, этого будет достаточно.

Какой у меня замечательный адвокат!

— А вот нож отдадут только после того, как будет закончено следствие.

— Я скажу Бену. Это его нож. Спасибо еще раз.

— И еще одно. Я взял на себя смелость обратиться в «Сотсбис» и попросил их оценить примерную стоимость блокнота с набросками Хью Уокера. Конечно, в отсутствие блокнота точную цифру назвать невозможно, однако оценщик проявил большой интерес. Когда же я сказал, что блокнот в течение нескольких дней находился в руках полиции и сыграл важную роль в расследовании, оценщик сказал, что от этого его цена значительно возрастает.

Вот и кончились мои финансовые затруднения, буквально по щелчку пальцев. «А я — дохлая муха Херста», — прошипел у меня в памяти Аббас. Я вздрогнула и отбросила воспоминание.

— Нора?

— Это замечательно, — сказала я Губбинсу. — Просто замечательно.

В среду вечером я поехала в редакцию «Курьера», открыла дверь, включила свет. В праздники мы не работали. Номер ко Дню благодарения сверстали еще накануне, оставалось только добавить календарь событий на выходные. За этим я и пришла. А потом мы вместе с Беном и Сэмом собирались съездить в «Пищевой банк Пекода», отвезти пару индюшек, чтобы те, кому жилось тяжелее, чем нам, унесли их по домам и приготовили праздничный ужин.

Я вдохнула аромат старого дерева. Вытертый сосновый пол. Скрипучие дубовые двери и оконные рамы. Исцарапанные, покрытые кофейными пятнами кленовые столы и стулья. Так выглядели редакции всех газет во времена минувшие; мне нравилось здесь. Взгляд мой упал на стол Бена, где с фотографии в рамке улыбались Джуди и Сэм. Но я не изводила себя мыслями о том, что мне придется тягаться с Джуди. Я ценила преданность, с которой Бен хранил память о ней. Тут я ощутила укол тревоги. Как мы теперь будем работать с Беном — теперь, когда мы не чужие друг другу? Впрочем, я понадеялась, что мы справимся без особого напряжения.

У меня на столе лежала стопка спецвыпусков «Курьера», которые вышли после ареста Аббаса. Крупные буквы заголовка на первой полосе кричали:

«Убийца из Пекод-Пойнт пригвожден стрелой охотника»

«Репортер из «Курьера» схватилась с убийцей»

Я переложила газеты на шкаф с папками. «Эта страница моей жизни теперь закрыта, — решила я. — Навсегда». Я уже позвонила тому самому охотнику, Джейку, и еще раз поблагодарила его. «Если бы не вы, меня бы уже не было в живых», — сказалая. Джейк оказался скромным парнем: «Я рад, что оказался в нужное время в нужном месте, мэм».

Я села за расписание. Поглядев в окно, я увидела на противоположной стороне улицы Лиззи в военной куртке и афганской войлочной шляпе. Стоя перед «Кофейней Эдена», Лиззи о чем-то говорила с женщиной, с головы до ног одетой в черное. Тут я привстала, потому что узнала ее собеседницу — это была сестра Хелен.

Они прошли по улице влево, достигли входа в здание и скрылись иэ виду. Скрипнула входная дверь, и в редакцию торопливо вошла раскрасневшаяся от мороза Лиззи.

— Привет, Нора! Ты уже на месте! Вот здорово! А я и не думала, что сегодня кто-то будет.

— С кем это ты там сейчас шла по улице — неужто с Маргарет Уэстинг?

— С ней самой. — Лиззи поставила на стол кофр с камерой и упала в кресло. — Я ходила в кафе позавтракать, смотрю, а за стойкой та самая женщина с похорон. Я села рядом и представилась. Она приехала забрать вещи сестры. И знаешь что? Она собирается взять под опеку Кэлли Уокер.

— Правда?

— Ну да.

Я вспомнила, как Маргарет выступила на похоронах. Нет, она не стремилась подобраться к деньгам Кэлли. Я чувствовала, что племянница действительно ей дорога.

— Так это же здорово! У нее Кэлли будет гораздо лучше, чем у Рут с Тобиасом. Только ведь, наверное, незамужней женщине трудно будет получить опеку, если на ребенка уже претендует полная семья. Хотя если Маргарет справится, для Кэлли это будет спасением.

Ведь и меня в самые тяжелые минуты жизни спасала любовь тетушки.

— Вот именно, — согласилась Лиззи, встала и шагнула к кофеварке. — Тут есть один нюанс: у Тобиаса Уокера большие проблемы с налоговой службой. Ему собираются предъявить обвинение в мошенничестве. Его «некоммерческая образовательная организация», она же Фонд защиты американской семьи, нелегально, но очень щедро спонсировала политических деятелей религиозного толка. Так что вряд ли суд сочтет его достойным кандидатом в приемные родители.

— Это тебе Маргарет сказала?

— Нет, Кроули. Он сказал, что копы взяли Тобиаса на заметку с самого начала расследования, — с этими словами Лиззи взяла картонный стаканчик, отнесла к кулеру и налила себе воды. — Я частенько ношу Кроули пончики, когда он подкарауливает нарушителей на дороге, ну а он подбрасывает мне всякую интересную информацию.

Как она ловко придумала!

— Знаешь, Лиззи, ты отличный репортер. Я ведь тебе уже говорила?

— Спасибо, — просияла она. — Хочешь кофе?

— Не-а. С кофеином покончено, — сказала я.

По Курятнику плыли упоительные ароматы трапезы, над которой хлопотали мы с Грейс: начиненная каштанами индейка в подливке, клюквенный соус, сладкий картофель, запеченный с зеленой фасолью и жемчужными луковками. А еще дом был полон людей, самых любимых моих друзей и родных. Бен. Грейс, Мак и их дети. Тетушка Лада. Врач отпустил ее на праздник с условием, что она не будет слишком волноваться. Мы с Беном приехали за ней на Беновом «ровере» и погрузили в машину не только тетушку, но и ее кресло на колесиках. «Кресло — это ненадолго, — сказал тетушкин кардиолог. — Она на удивленье хорошо поправляется».

Были и те, кого я еще только хотела узнать получше. Юный Сэм. Мои соседи — Джек Мэнс и его бойфренд Дэвид. Накануне полиция-таки отыскала пропавший Джеков пистолет: он засветился во время неумелого налета уличной банды на пиццерию в Массамате.

— Вот вам и тема для репортажа, — заметил Джек.

Мы уже собирались садиться за стол, как вдруг я вспомнила, что за суетой и беготней позабыла принять таблетку. Извинившись, я выскользнула в ванную.

— По одной таблетке каждое утро, перед завтраком, — распорядился доктор Патил.

Я открыла шкафчик с лекарствами, достала банку с магниевой пищевой добавкой, которую прописал мне доктор Патил, налила в стакан воды и посмотрела в зеркало. Впервые за весь месяц я выглядела отдохнувшей. Кожа у меня сияла, царапина под глазом уже почти не была видна. Я убрала банку с лекарством в шкафчик, повернулась к раковине и сунула в рот здоровенную — лошади впору — таблетку. Запивая ее водой, я смотрела, как играет свет на заснеженном поле за окном, и слушала перекличку голосов и смех в гостиной.

Послеполуденное солнце ярко отражалось от чего-то прямо у меня под окном, и по стеклу плясали солнечные зайчики. Я осторожно наклонилась вперед, чтобы рассмотреть, что там. У самой стены Курятника, полузасыпанная снегом, лежала маленькая ручная мотыжка, а рядом с ней — кучка засохших побегов розы и пустой мешочек, в котором когда-то хранились луковицы нарциссов. Серебристый кончик мотыжки весело сиял на солнце.

Я приложила ладонь к щеке. Царапина. Так вот откуда она взялась. Должно быть, однажды во сне я взялась вырезать колючие сухие ветки и сажать луковицы. Отсюда и веточки, и листья в одежде и на волосах. Я становилась на колени в лунном свете и разрывала землю мотыгой. Я тихонько улыбнулась. Значит, весной у меня все-таки будут цвести нарциссы.

Может быть, это знак? Что, если попросить Джека Мэнса продать мне Курятник? С деньгами от продажи скетчбука я смогу позволить себе такую покупку. При всех своих недостатках Курятник мне нравился. Я прижилась здесь. А с этими набросками я, похоже, озолочусь — по крайней мере, на ремонт мне хватит.

Я выпрямилась, и тут увидела его. Он стоял в поле, на полпути между Курятником и лесом. Взметенный ветром снег закручивался вокруг него серебристым вихрем. Высоко подняв гордую голову, он смотрел в небо. Длинные вибриссы придавали ему благородный вид. Ветвистые рога были широко расставлены, массивная грудь и почти такая же могучая спина делали его похожим на некрупную корову. Никогда еще я не видела такого старого оленя.

«Как же ты выжил в эти холодные зимы, почти совсем без пищи? — хотелось мне спросить его. — Как ты ушел от охотников? Избежал встречи с автомобилем? Как ты сумел прожить так долго? Как вынес все потери и раны? Может быть, ты и сам мог бы дать человеку полезный совет на каждый день? Ведь ты должен так много знать».

Он повернул ко мне голову и качнул рогами, словно говори: «Мадам, я всего лишь олень», — и тут из лесу вышли все остальные.

Они выходили один за другим, цепочкой. Взрослые и детеныши. Сеголетки, оленухи, переярки и молодые самцы. Они окружили вожака и замерли на миг, прикрывая друг друга от ветра, и от их тел в воздух поднимался пар. И в следующее мгновение они вновь потянулись прочь, все так же цепочкой, с вожаком во главе. Они уходили в лес, и только белые хвосты их мелькали в последних лучах солнца.

— Нора, где ты там? Мы есть хотим! — позвал из гостиной Вен.

Они были там, со мной. Они ждали меня за столом. Ждали меня одну.