Советы на каждый день

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ

В русской армейской шапке и длинном черном шерстяном пальто я, должно быть, походила на какого-нибудь персонажа из «Доктора Живаго», который пробирается сквозь снежный лес к своей dacha, чтобы укрыться там от bolsheviki. Какая тишина. Только звук моего дыхания да тихое похрустывание пластикового пакета за поясом джинсов. Я обернула пакетом скетчбук, чтобы он не промок. Главный въезд в Пекод-Пойнт остался позади; на случай, если полиция округа по-прежнему дежурит на дороге у Хью, я решила пробираться огородами. Вдруг окружные не такие простаки, как Кроули.

Я прекрасно понимала, на какой риск иду. Если меня застигнут на месте преступления, все станет еще хуже. Ледяная крупа секла лицо; я поглубже нахлобучила ушанку. Golova nyet, shopka nye nooshno. Безголовому и шапка ни к чему. Golova nyet, shopka nye nooshno. Может, я просто дура? Зачем я пустилась в это безумие?

К счастью, на парковке клуба «Дюна» было пусто. Раньше, бывало, по первому снегу здесь появлялись охотники. Снегопад помогал им, скрадывая звуки и запахи, которые могла почуять добыча. До того несчастного случая на охоте мы с Грейс нередко гуляли здесь и не раз встречали мужчин в камуфляжных костюмах. Они шли по следу, парами или поодиночке, и за плечом у каждого висел арбалет весьма средневекового вида. Однако в эту отчаянную вьюгу и они, должно быть, остались дома чистить дорожки или закупать соль, как Мак. Парковка была совершенно пуста. Единственным нарушителем здесь была ваша покорная слуга.

Я пробиралась сквозь снег, стирая со щек растаявшие снежинки и вспоминая совет Мака «мыслить позитивно». Чем, собственно, это отличается от совета Хелен «заявить о себе»? Если Хелен могла «заявить», то почему бы и мне не последовать ее примеру? Я заявлю о себе, продав скетчбук и заставив полицию арестовать Тобиаса. А потом я устрою для тети Лады и ее друзей большой праздник с тройным кинопоказом фильмов о России — «Скрипач на крыше», «Анна Каренина», «Красные». Или закачу пир на весь мир с блинами, борщом и голубцами — тетушка все это очень любит. Нет, лучше буду заявлять о себе каждый год, пусть у нас будет свой ежегодный фестиваль фильмов о России в честь Лады Левервич!

Дело было плохо, но я изо всех сил старалась сохранять оптимизм. Очень старалась. Но чем глубже я уходила в затихший лес, тем сильнее звучал во мне голос тревоги. Я знала наверняка: я проведу эту ночь в тюрьме, и не в какой-нибудь там уютной камере от Марты Стюарт. А если в тюрьме у меня случится приступ лунатизма? Я буквально наяву слышала крик соседки по камере: «Йо, охрана! У нас тут зомби завелся, так его растак!» И это еще если повезет и соседка просто не отдубасит меня, не разобрав, что происходит.

Я заставила себя думать о бескрайнем снежном пейзаже вокруг — белая земля, белые деревья, белый воздух. Первозданная белизна поражала своей красотой, но я не могла думать о том, что скрывает под собой белый покров. Гниение, плесень, насекомые. Мир тьмы и тайны. Я чувствовала угрозу, и чувство это становилось сильнее с каждым шагом.

Тропа сделала поворот, и у подножия склона стала видна засидка — пряничный домик в белой снежной глазури. Медленно, чтобы не поскользнуться на заледеневшей тропе, я спустилась вниз и добралась до двери. Толкнула, но дверь не подалась. Я толкнула ее плечом. Потом опять рукой. Дверь стояла непоколебимо, пока я наконец не сделала шаг назад и не ударила ногой с разворота, как в фильме «Ее звали Никита». Звук удара ботинка о дверь разнесся по затихшему лесу как выстрел.

Сквозь проем на месте стены проникал ветер, наметая на полу снежные заносы. Армейское одеяло по-прежнему лежало аккуратно сложенным на скамейке, и я вытерла лицо его шершавым краем. Я надеялась, что, добравшись до засидки, смогу оценить обстановку, однако Пекод-Пойнт был совершенно скрыт толстой пеленой падающего снега. Смутно проступал свет фонарей — но и только. Театральный бинокль остался в машине — я не могла доставать его на глазах у Кроули, — но даже и он здесь, пожалуй, ничем бы не помог. Оставалось только двигаться по направлению к свету и надеяться, что Аббас пришел один.

— Помоги мне, Чемп. Принеси мне удачу, — тихо попросила я, коснувшись Бенова ножа в кармане, а потом повернулась и вышла за дверь. Я не знала, успею ли заехать домой после того, как верну Грейс ее автомобиль, и потому взяла нож с собой.

Снег превратил обрамлявшие залив водоросли в огромные подушки маршмеллоу, за которыми меня совсем не было видно. Лицо и руки болели от холода, но я упрямо шла вперед. Несколько минут спустя я остановилась и выглянула поверх заснеженных холмиков. Здесь кончалась лужайка. Сам дом находился от меня метрах в пяти — залитый светом, в переливающихся кристаллах льда он был словно дворец Снежной королевы из волшебной сказки.

Сквозь стеклянную стену было видно большое, ярко освещенное помещение, в котором соединились гостиная и кухня. Людей внутри не было. Укрытый снежной шапкой зеленый «БМВ» Аббаса был припаркован рядом с дорожкой, ведущей к студии Хью. Но перед гаражом я увидела еще один автомобиль — красный «форд»-седан, на номере которого до сих пор виднелась наклейка прокатного бюро. Черт. Аббас здесь не один. Кто с ним?

В коридоре за дверью гостиной возник темный силуэт, и на свет вышел Тобиас. Откуда он здесь взялся? Он сейчас должен лететь в Виргинию! Ах да, снегопад. Рейс могли отменить из-за снегопада. Я мерзла, пыталась придумать, что делать дальше, и одновременно проклинала себя: ну почему я не начала с компании, где самый дешевый прокат? Можно было догадаться, что Тобиас в другую и не пойдет.

Тобиас вышел на кухню, остановился у стола с мраморной крышкой и повернулся ко мне лицом. Он говорил по телефону. Стена травы надежно скрывала меня из виду, но, чтобы добраться до дома, мне придется пересечь лужайку. На часах было три часа тридцать девять минут. До темноты оставалось больше часа. Я обхватила себя руками, а ладони сунула под мышки, чтобы согреться. Увы, лицо и пальцы на ногах мерзли по-прежнему. Чтобы не обморозиться, я начала топтаться на одном месте.

— Ну что ты встал, урод? Уходи! Иди в другую комнату! — вслух сказала я.

Казалось, прошла вечность, прежде чем Тобиас завершил звонок и занялся своими делами. Теперь он принялся шарить по кухонным ящикам, но и тогда оставался слишком близко к окну и мог заметить мои передвижения. Тобиас нашел бутылку спиртного, открыл крышку и хорошенько приложился к горлышку. Потом еще раз. Ну каков ханжа! А ведь всего несколько часов назад он так пылко обличал грехи своего брата. Потом Тобиас стал рыться в холодильнике. Достал… что бы это могло быть? А, палка салями. Все ясно, Тобиас любит покушать.

Что это он пытается сделать? Рвет пластиковую упаковку колбасы зубами. Неужели он настолько пьян?

— Господи, Тобиас, да возьми ты наконец нож! В столе, в центральном выдвижном ящике.

Тут по спине у меня пробежал холодок, и не морозный воздух был тому виной. В этой кухне имелась по меньшей мере дюжина выдвижных ящиков. Откуда мне знать, в каком из них хранятся ножи? Наверное, я видела, как Хью или Хелен доставали нож, когда подглядывала за ними. Я напрягла память. Да, так оно и было. Хелен пошла на кухню за вином. Наверное, тогда она и… Нет. Видела ли я своими глазами, как она доставала нож из ящика? Или не видела?

А может быть, я застрелила их обоих и тогда бросилась искать нож, чтобы рассечь картину и убить Хью и Хелен во второй раз?

В кронах деревьев засвистел ветер. В считаные мгновения свист перешел в гул. Налетевший яростный вихрь подхватил снежную пелену, закружил, метнул вверх и тут же снова швырнул вниз, к земле. Ветер дул со всех сторон сразу. Вокруг воцарился ледяной хаос. Прикрыв ладонью глаза, я прищурилась, пытаясь разглядеть дом; сквозь белую стену Тобиас был едва виден, но мне показалось, что он стоит ко мне спиной. Я понадеялась, что так оно и есть. На старт. Внимание…

Марш.

— Боже мой, Нора! Девочка моя, что ты здесь делаешь? Ты вся дрожишь!

Не веря своим глазам, Аббас торопливо впустил меня в студию. Идущий из дома теплый воздух ожег кожу будто кислотой. Аббас закрыл дверь; я оглянулась. Чисто. Тобиас меня не заметил.

— Мне надо кое-что тебе показать. И у меня очень мало времени, — задыхаясь, выговорила я.

— Входи, входи! Погрейся, — и Аббас махнул рукой в сторону комнаты, где между двух огромных окон высился массивный каменный камин. В камине потрескивал огонь.

Я потопала ногами, стряхивая снег, стянула промокшие перчатки и огляделась, пытаясь сориентироваться. Это была даже не студия, а скорее галерея, вдвое превосходящая размерами студию Хью в Нью-Йорке. Гладко отшлифованные бетонные полы, парящие в вышине потолки с занесенными снегом окнами, глядящими в небо. У очага стояло черно-белое, словно зебра, кресло с откидной спинкой и черный кожаный диван на тонких стальных ножках. Из панорамных окон по обе стороны от камина открывался вид на заснеженный лес и залив. Повсюду были автопортреты Хью. Они висели между окнами, стояли, прислоненные к стене, на полу, покоились на мебели. Из-за этих портретов казалось, будто ты попал не в студию, а в святилище, устроенное самовлюбленным маньяком.

Одна картина особенно выделялась из всех. Она стояла на мольберте в центре студии и, должно быть, дожидалась оценки. На полотне был изображен Хью в облике сатира.

В искаженном ухмылкой лице сатира явственно проступали козлиные черты, неприкрытые чресла не скрывали эрегированного (и явно преувеличенного художником) члена. При виде этой картины мне стало не по себе. Я поспешно отвернулась.

— Хью подарил мне это на день рождения, — сказала я, распахивая одолженное у Грейс пальто и доставая из-за пояса пластиковый пакет. Замерзшие пальцы едва слушались. Блокнот выскользнул из пакета и упал на пол. Я осторожно подняла его и протянула Аббасу: — Мне нужно его продать. И как можно быстрее.

Он непонимающе уставился на изображение Кэрри Фишер, но даже не прикоснулся к блокноту.

— Что это? Комиксы по «Звездным войнам»?

— Нет. Совсем не комиксы.

Я отнесла блокнот на стол, за которым часто работал Хью. Стол был сделан на заказ, он привез его из города. И антикварную японскую ширму тоже. Она стояла в глубине студии, закрывая собой уголок для отдыха — а скорее царящий там беспорядок. Я даже ощутила что-то вроде ностальгии.

— У Хью это было вроде шутки. Он иногда покупал дешевый блокнот и делал в нем наброски к новой серии. Обычно углем и восковыми мелками или карандашом, — объяснила я, укладывая блокнот на стол. — Если сможешь продать его быстро, десять процентов комиссионных твои. Сможешь?

Сжав губы, Аббас мгновение испытующе смотрел на меня, потом подошел и открыл блокнот. Вгляделся в первый набросок: я, совсем молодая, обнаженная, распростерлась на смятых простынях, ладонь одной руки охватывает грудь, другая рука покоится на глазах. Слева распростерся спящий Хью, лицом вниз. По замыслу художника, взгляд зрителя должно было привлечь мое тело, мягкое и чувственное, как у женщин с полотен Рембрандта. Под наброском стояла подпись: «Любовь к Норе». Аббас пролистал блокнот до конца как завороженный, скользя взглядом по обнаженным телам. Взгляд его был взглядом знатока — жадный, оценивающий, — и оттого, что взгляд этот был направлен на мои изображения, я покраснела.

— Он мне этого никогда не показывал, — покачал головой Аббас.

— Я сделала несколько запросов. Этот блокнот стоит почти полмиллиона, — сказала я. — После его смерти, я имею в виду.

Аббас поднял глаза. Мне показалось, что он недоволен.

— Все может быть, — негромко сказал он и снова принялся листать страницы, но наконец опустил блокнот. — Но почему ты предлагаешь мне такие щедрые условия?

— Я знаю, что ты человек занятой. Мне надо, чтобы ты отодвинул все дела и занялся этим блокнотом. Я хочу продать его прямо сейчас.

— Но почему? Ты ждала все это время, а теперь вдруг — быстро, быстро, быстро. Почему?

Я тревожно покосилась на дверь. Он задавал слишком много вопросов. Попробую воззвать к духу соперничества:

— Послушай, если ты не хочешь этим заниматься, я могу обратиться в какой-нибудь аукционный дом.

— Аукционный дом! — желчно повторил он. — Храм искусства!

Аббас сложил руки на груди и сузил глаза.

— Мне кажется, что тут что-то не то. Мне кажется, что ты в беде.

— У меня тетя больна, Аббас. А уход стоит дорого.

— О. Какая жалость.

— Так ты возьмешься?

Он помолчал, потом постучал пальцем по блокноту:

— Да, если ты докажешь, что это твое.

— Что? Как?

— Покажи договор купли-продажи.

— Я же сказала, это подарок.

— В договоре о разделе имущества он упоминается?

— Нет. Хью подарил мне его задолго до развода. На день рождения. В договоре ничего об этом нет.

— К свидетели? Кто-нибудь видел, как Хью тебе его дарил? Есть свидетель, который поклянется в этом и подпишет показания?

— Свидетель? Вряд ли. Хью положил блокнот мне под подушку, ну, в постель. А что?

Аббас нахмурился.

— Я не раз видел такое. Когда художник разводится, жена крадет. Потом ждет. А спустя много лет пытается продать украденное. Чтобы не поймали.

— Аббас! — Я не могла поверить своим ушам. — Ты же меня знаешь! Неужели ты думаешь, что я это украла? Клянусь, блокнот принадлежит мне.

— Ну что ты, девочка моя, я вовсе не говорю, что ты его украла. Но тебе придется доказать, что блокнот не принадлежал Хью. Его адвокаты обязательно захотят проверить такую крупную сделку.

— Погоди. У меня есть письмо. Письмо от Хью. В нем говорится, что он подарил мне блокнот.

— Покажи.

— С собой у меня его нет…

Краем глаза я уловила движение за окном у входной двери. Темная фигура, ссутулившись, брела против ветра и снега, направляясь в студию.

— Черт! — Я заозиралась. — Тобиас идет. Не говори ему, что я здесь.

— Почему?

Я развернулась и бросилась к японской ширме.

— В чем дело, Нора? Что такое?

— Потом объясню. Не говори ему.

Я нырнула за ширму, чудом не налетев на стол, заваленный бумагами, книгами, тряпками и тюбиками с краской, села на корточки между накрытым тканью мольбертом и металлической раковиной и постаралась унять дыхание. Открылась входная дверь, и в комнату влетел порыв холодного ветра.

— Мистер Масут, — произнес Тобиас, потопал ногами, стряхивая снег, и закрыл дверь. — Как продвигается работа?

Молчание. Аббас ничего ему не ответил. Я задержала дыхание. Боже мой, сейчас он меня выдаст. Наконец кто-то из собеседников откашлялся.

— Я почти закончил, — ответил Аббас. — Еще час, и все.

Я снова смогла дышать, но тут у меня защекотало в носу. Должно быть, во всем были виноваты химикаты — банки с растворителем, скипидаром, лаком, — которыми были в изобилии уставлены полки у меня за спиной. Я прикусила язык, чтобы не чихнуть.

— Я собирался остаться с вами, пока вы не закончите, но мне придется вернуться в гостиницу. Звонила Рут. Боюсь, с племянницей нехорошо. Ей очень плохо.

— Бедное дитя, — сказал Аббас. — Просто сердце разрывается.

— Она в ужасном состоянии. Проплакала весь вечер. Ужасная потеря. Догадываюсь, что и вам тоже сейчас нелегко. Смотреть на все эти картины, и когда — именно сегодня. Позвольте еще раз поблагодарить вас за то, что вы остались помочь, особенно в такую погоду.

— Если это поможет Кэлли, я с радостью.

— Разумеется, поможет.

Послышались шаги — Тобиас прошел дальше в студию.

— Господи боже. Хью что, взялся за порнографию?

— А?

— Я имею в виду это существо с эрекцией.

— Это искусство, мистер Уокер.

— Ах да. И сколько же стоит данный конкретный предмет искусства?

— Примерно один и две десятых.

— Миллиона?

— Да.

— А все остальное?

— Я еще не закончил оценку, однако с учетом непроданных работ у меня в галерее… примерно тридцать пять миллионов. Примерно. Возможно, больше.

Я окаменела. Я понимала, что после смерти Хью его картины резко взлетели в цене, но итоговая сумма вдвое превышала мою скромную оценку.

— Просто поразительно, — заметил Тобиас.

— О да. Ваш брат был весьма успешным художником.

Собеседники замолчали. У меня зачесалось в носу с такой силой, что я снова прикусила язык и вдобавок потянула себя за уши. Наконец Тобиас заговорил снова:

— Тридцать пять миллионов минус ваши комиссионные, верно?

— Да, разумеется.

— Веруете ли вы, мистер Масут?

— Нет. Слишком многое было разрушено у меня на глазах во имя религии.

— А Господь? Вы веруете в Господа?

— Бога нет.

— Жаль, что вы так думаете. Видите ли, мистер Масут, я полагаю, что гибель моего брата и его жены — свидетельство мудрости Господней. А теперь Господь пожелал, чтобы я опекал и хранил Кэлли. И как ее опекун, я должен буду принимать решения, касающиеся ее финансового положения.

— Разумеется.

— И начну я вот с чего: если вы хотите и впредь иметь возможность продавать это «искусство», вы должны будете отдать часть своих комиссионных на богоугодное дело. Я основал фонд, который исполняет волю Господню. Возможно, так эти греховные картины оправдают свое существование. Если же вы откажетесь… Полагаю, найдется множество аукционных домов, которые будут более сговорчивы в вопросе комиссионных. Вы меня понимаете?

— Понимаю, — после долгой паузы ответил Аббас.

— Хорошо.

Шаги удалились к двери. Пискнул несколько раз какой-то механизм. Тобиас заговорил снова:

— Я связался с охранным агентством и сменил входной код. Если в будущем вам надо будет прийти еще раз, свяжитесь со мной. Когда будете уходить, нажмите кнопку «Охрана». И еще одно…

— Да?

— Не могли бы вы убрать машину? Она загораживает проезд.

Снова послышались шаги, звякнули автомобильные ключи. Дверь открылась и закрылась. Они ушли.

Так значит, Тобиас считает, что Бог пожелал гибели Хью и Хелен, а затем избрал Тобиаса, чтобы тот растил их дочь. А угрожал он Аббасу тоже по воле Божьей? Это Бог надоумил его потребовать у Аббаса самый настоящий откат в пользу фонда и угрожать обращением к другим продавцам? Кэлли и без того принесет Тобиасу целое состояние, а плюс к тому он только что обеспечил себе еще один непрерывный финансовый ручеек. Хорошо бы Аббас сообщил об этом разговоре в полицию — если я сумею убедить его в том, что Тобиас убийца. Разговор, да чек из проката, да торопливое желание взять под опеку Кэлли — возможно, этих косвенных улик (против меня ведь тоже только косвенные) хватит, чтобы Тобиаса взяли прямо в аэропорту. Может быть, если полиция займется Тобиасом, меня даже не посадят в тюрьму.

Надо рассказать обо всем Губбинсу. Я выхватила из кармана свой временный телефон, но батарея была разряжена в ноль — неудивительно, после того как я столько времени обзванивала прокаты.

В студии должен быть телефон. Я встала, схватившись за мольберт, чтобы не упасть, и случайно сдернула с него ткань, которой он был закрыт. Под тканью была картина. Я замерла.

На старом деревянном стуле с высокими подлокотниками лицом к зрителю сидел Аббас. Он был в костюме и в своей фирменной водолазке. Стиль, в котором была написана картина, явственно отсылал к портретам Люсьена Фрейда, однако, в отличие от Фрейда, автор этой картины изображал звериную ярость. В ткани пиджака на груди у Аббаса зияла рваная дыра, обнажавшая израненную окровавленную плоть. Картина была не закончена: за спиной у Аббаса был намечен контур стоящего человека. Я знала, что человек этот Хью. Хью писал исключительно автопортреты.

Я в замешательстве смотрела на картину: к теме секса Хью обращался часто, однако кровь и смерть его — как и Фрейда — никогда не привлекали. Что это — он был зол на Аббаса? Может быть, Аббас раскритиковал новый поворот в его творчестве, ту самую картину с гротескным сатиром? Или Хью был недоволен выставкой-ретроспективой, которую устроил Аббас? Что, что могло стоять за этой жестокой сценой? Я порылась в груде вещей на столе, разыскивая телефон. Телефона не было. Может быть, в этих бесчисленных бумагах найдется какое-то объяснение этой садистской картине?

Я нашла несколько чеков, книгу о Марке Шагале, и тут заметила торчащий из-под каталога «Кристис» край кричаще яркой обложки с изображением черепашек-ниндзя. Я сбросила каталог, и передо мной оказался дешевый блокнот на пружинке. С обложки щерилась четверка черепашек. Я открыла блокнот. На первой странице почерком Хью был выведен заголовок: «Расставаясь с Аббасом».

Перед глазами у меня замелькали фантастические химеры, наброски карандашом и восковыми мелками. Гигантская черепаха высовывает голову из панциря, и голова эта принадлежит Хью; Хью в образе могильщика из «Гамлета» держит в руках череп; Хью на фоне мультяшного Дикого Запада верхом уезжает в закат. Долистав до середины блокнота, я наткнулась на законченный набросок к незаконченной картине: Хью стоял за спиной у Аббаса, сжимая в руке кровоточащее сердце, вырванное им из груди агента.

Моя рука замерла. «Расставаясь с Аббасом». Значит, Хью намеревался расстаться с человеком, который столько лет поддерживал его, взращивая в нем талант. С человеком, которому был обязан своим головокружительным успехом. Если Хью уйдет, звезда Аббаса закатится. Остальные художники почуют неудачника и переметнутся к другим агентам. Так уж устроен мир искусства. Аббас потеряет целое состояние. Однако барабаны пока молчали, а значит, весть о случившемся еще не распространилась среди богемы.

Вероятно, Хью понимал, что его предательство положит конец многолетней дружбе. Картина на мольберте подтверждала мою догадку: Хью вырвал другу сердце. Но Аббас по-прежнему говорил о Хью с любовью. Он ни словом не дал понять, что знает о намерениях Хью. Должно быть, Хью умер, не успев нанести удар.

Я открыла последнюю страницу. В последнем наброске угадывались знакомые мотивы. Хью стоял у мольберта и писал Аббаса, который корчился на полу, обхватив руками колени. Так когда-то Хью написал и меня после того, как я узнала о беременности Хелен. Даже название под наброском почти дословно повторяло название той самой картины.

«Автопортрет с Аббасом, который знает».

Стоп! Так значит, Аббас знал, что Хью собирается вышвырнуть его? А если Аббас знал, он не мог не понимать, что смерть Хью станет для него огромной удачей. Аббас Масут, любимый друг и агент Хью, будет хранить легенду о Хью Уокере и сделает на его картинах такие деньги, о каких прежде и не мечтал. Жестокая правда снизошла на меня, и я застыла, пронизанная ее ледяным дыханием.

«Деньги. Отслеживайте деньги».

Скрипнула, открываясь, дверь.

— Нора!

Я панически заметалась, задев рукой ширму, и та рухнула с треском. Я застыла на месте. Аббас смотрел на меня от дверей.

— Так это ты? — в ужасе спросила я.

— О чем ты?

Аббас закрыл дверь и пошел ко мне.

— Ты сама не своя, девочка моя. Что тебя так расстроило?

Тут я пришла в себя, сунула руку в карман, выхватила нож по имени Чемп и подцепила лезвие.

— Не подходи, — предостерегла я, выставив перед собой дрожащую руку, в которой плясал нож. — Стой, где стоишь.

Аббас остановился у края упавшей ширмы. Лицо его было мокрым. Снег таял на его седых волосах, и капли воды скатывались на черный кашемировый шарф. Взгляд его метнулся к мольберту, и Аббас застыл, не в силах оторваться от зрелища самого себя с дырой в груди. Правый глаз его начал подерги-ваться.

— Это ты их убил, да? Пришел и хладнокровно убил, — хрипло проговорила я, борясь со страхом, сжимавшим мне горло. — Ты убил Хью и Хелен.

— Зачем мне убивать их, Нора? — нахмурился Аббас. — Он был моим другом, она — его женой… зачем? Я столько лет боготворил его талант и продавал его картины. Он был мне как сын. Зачем мне его убивать?

— Ты знал, что Хью хочет от тебя уйти. Ты знал, что он уходит. А для тебя это был бы конец.

Аббас недоуменно помахал рукой:

— Кто тебе сказал такую глупость?

— Ты приехал и застрелил их в постели. Потом уложил тела и изрезал ножом картину. Ты хотел свалить все на меня. В блокноте все есть, — бросила я, покосившись на заваленный бумагами стол.

«Нет! Зачем я сказала ему про блокнот?»

— В каком блокноте?

Он проследил за моим взглядом и увидел черепашек-ниндзя.

— В этом?

Он шагнул вперед.

— Стоять, я сказала!

Я рассекла воздух ножом и постаралась принять как можно более грозный вид. Что делать? Я моложе Аббаса по меньшей мере лет на тридцать. Схватить блокнот, проскользнуть мимо него и добежать до двери? Но не успела я додумать эту мысль, как его рука нырнула в карман плаща, а когда появилась вновь, в ней был маленький серебристый пистолет. Пистолет уставился мне в грудь.

— Положи нож и отойди туда, — приказал Аббас, взмахом руки указав на полки.

Сердце билось так быстро, что мне казалось, будто оно вот-вот разорвется. Я послушно попятилась. Прекрасная японская ширма хрустнула под ногами Аббаса. Он шагнул вперед и протянул руку к блокноту.

— От тебя одни проблемы, Нора, — сказал он и, не отводя от меня серебристое дуло, стал листать блокнот.

Я лихорадочно озиралась, кровь стучала у меня в ушах. Я не могу умереть здесь, подумала я. Здесь, на полу студии Хью, под картиной с его козлиной эрекцией. Почему-то именно это первым пришло мне в голову. Потом вспомнился совет психолога из какого-то очередного детективного сериала. «Сделайте все, чтобы выжить. Смотрите в глаза. Демонстрируйте эмпатию. Он должен увидеть в вас человека».

— Что случилось, Аббас? Что между вами произошло?

Аббас поднял взгляд. Я немедленно уставилась ему в глаза, холодные, как мрамор.

— Дэмьен Херст.

— Он-то здесь при чем? — ничего не понимая, переспросила я.

Несколько десятков лет назад художник Дэмьен Херст перетряхнул весь мир искусства. Он взял полусгнившую коровью голову и поместил ее в резервуар из стекла и стали. Голова кишела личинками, личинки превращались в мух и сгорали в электрической мухобойке. Спустя некоторое время Херст представил публике акулу в формальдегиде за стеклом. Дерзкая и неоднозначная работа шокировала публику, принеся Херсту богатство и славу и поставив его едва ли не выше всех прочих художников.

Свободной рукой Аббас махнул в сторону расставленных у стены картин.

— Мы планировали большой показ работ Хью следующей весной. Выставка должна была продлиться шесть месяцев, и каждый месяц меняться — старые картины, новые, картины в работе. Грандиозный замысел. Ретроспективу таких масштабов не проводила еще ни одна галерея. Мы собирались объявить об этом на выставке «Арт Базель», в декабре.

Аббас отошел от столика. Сделал шаг ко мне. Я иистин-ктивио попятилась.

— Но в прошлую субботу Хью везет Кэлли на выходные к тетке. Я думаю: это чтобы она не мешала им с Хелен ссориться. Им надо было побыть вдвоем. Потом он приезжает в галерею. «Аббас, — говорит он, — я тут думал. Помнишь, как Дэмьен Херст в 2008-м продал свою работу на «Сотбис»? И обошелся без агента». Говорит, что «Сотбис» устроил Херсту такое шоу, что мне и не снилось. Что коллекционеры приехали со всего мира. Работа ушла за два с лишним миллиона долларов. «Он побил рекорд Пикассо. У Херста получилось. Без агента». И тут Хью мне говорит, что тоже так хочет. «Попробую сыграть соло, Аббас», вот как он сказал. «Я, пожалуй, попробую сыграть соло».

Аббас отступил на шаг, но пистолет не отвел. Под грохот сердца я смотрела, как он в молчании листает страницы блокнота. Вдруг он щелкнул пальцами. Я дернулась.

— Вот так, — сказал он. — А я — дохлая муха Херста.

Я моргнула, пытаясь уложить в голове услышанное.

— Значит, после всего, что ты сделал, он решил от тебя отделаться, — проговорила я. — Ну и ублюдок.

Кажется, Аббас меня не слышал; он открыл страницу с последним наброском. Из груди у него вырвался долгий низкий рык (я подпрыгнула снова), и блокнот полетел на пол.

— Так вот, значит, как он меня изобразил? — зарычал Аббас. — Как животное, как безвольную тушу у себя под ногами! И это — «Аббас, который знает»?

Он плюнул на блокнот. Я почувствовала, как волоски у меня на шее встали дыбом.

— О да, Аббас знает: когда этот Хью Уокер был никем, я выставил его у себя в галерее. Когда у него не было денег, я платил за его жилье. Когда он был одинок, я ввел его к себе в дом и усадил за стол со своими друзьями. Я верил в него. Я сделал его. А он вышвырнул меня, словно мальчишку на побегушках!

Аббас умолк и принялся яростно тереть правый висок.

— Он предал тебя. — Я изо всех сил старалась удержать контакт, но вокруг меня все поплыло. — Я знаю, каково это.

— Что ты знаешь о предательстве! — И он резко, презрительно фыркнул. — Для женщины предательство — это когда мужчина ведет себя по-мужски, хочет свежих удовольствий.

Значит, эта тактика с ним не работает. Надо сохранять хладнокровие. Надо думать. Думать, что делать. Но под обжигающим взглядом Аббаса думать было невозможно.

— Во время войны в Бейруте мужчины предавали, чтобы остаться в живых. Предательство — это пища. Это вода. Это дрова и масло, чтобы согреться в зимние холода. Выбор между лекарством с черного рынка и смертью от дизентерии. — Он все еще яростно тер кожу над правым глазом. — В такое время становишься мастером предательства. Предаешь всех, кто тебе верил как себе. Друзей. Соседей. Собаку.

— Собаку?

— Ты хоть раз пробовала собачатину?

Содрогнувшись, я покачала головой. Я знала его много лет, но никогда не думала, что он на такое способен. Надо бежать. Но как?

— Когда я приехал сюда, то трудился до седьмого пота, лишь бы только позабыть об ужасах войны. Я снова стал человеком. Я вернул себе честь и достоинство. Но если речь пойдет о том, чтобы выжить, — я предам.

С искаженным лицом он прижал к виску основание ладони. Я окинула взглядом комнату. Другого выхода из нее не было. Может, у Аббаса опухоль мозга? Может, он от этого так бесится? Или у него сейчас случится инфаркт или инсульт? Нет. Усыпить его подозрения, а потом воспользоваться элементом неожиданности и сбежать — вот мой единственный шанс.

— Ты говорил с Хью? Ты хотя бы попробовал убедить его остаться?

Аббас фыркнул:

— Я не попрошайка. Я попросил у него только время. Мне надо было придумать, как снизить потери. Я просил его не обращаться в «Сотбис», ни с кем не говорить, пока я не посоветуюсь со своим специалистом по рекламе. «Уж в этом ты мне не можешь отказать, — сказал я ему. — Прояви уважение. Я его заслужил».

— Но у тебя был наготове другой план, да?

На глазах у Аббаса выступили слезы. Он сощурился, сморщил лицо. Приоткрыл рот. И вдруг стал чихать, будучи в эти мгновения необычайно похож на кричащих пап Фрэнсиса Бэкона.

— Апчхи! Апчхи! Апчхи! Апчхи!

«Сейчас! Это твой шанс! Вперед! Оттолкни его и беги».

Но приступ уже прошел. Я опоздала. Аббас подцепил со стола какую-то тряпку.

— Да, у меня был план.

Он понюхал тряпку, и глаза его снова превратились в щелки. Наверное, во всем были виноваты испарения химикалий. Тряпка ими была буквально пропитана насквозь. Тряпки на рабочем столе источали токсичные испарения, а Аббас плохо на них реагировал. У меня часто забилось сердце.

На полке полно банок со всякой химией.

— Ты не собирался консультироваться со специалистом, да? — сказала я и медленно, исподволь переместилась так, чтобы незаметно пошарить правой рукой за спиной, пока Аббас вытирал глаза. — Ты хотел выиграть время.

Выиграть время.

— Ты приехал сюда в субботу вечером, — продолжала я, вслепую шаря дрожащей рукой по полке.

Только бы ничего не уронить.

— Ты приехал без предупреждения и сказал Хью, что очень расстроен и что вам надо поговорить. Так? Ты знал, что он тебя впустит. Это был очень умный ход.

— Я дал ему последний шанс. Всего один. Умолять его я не собирался.

— И что он тебе ответил?

Аббас фыркнул и ткнул пистолетом в воображаемую фигуру:

— Я уложил их в постель.

— Ты заставил их улечься как на картине, а потом… — Я содрогнулась. — И рассек картину, чтобы полиция подумала на меня. О господи.

— Я думал, они арестуют тебя быстрее, — брюзгливо ответил Аббас. Глаза у него начинали краснеть. — Ну и что мне теперь с тобой делать?

Притворщик. Вот и все, что его тревожит. Я для него была лишь орудием, пешкой в его игре.

Взгляд его стал отсутствующим, обращенным в себя. Я буквально слышала, как щелкает калькулятор у него в голове. Потом он снова потер глаза рукавом пальто. Я чуть сместилась влево и продолжала лихорадочно шарить пальцами по полке до тех пор, пока не нащупала высокий и узкий жестяной баллончик. Слава богу, Хью аккуратностью не отличался: на баллончике не было крышки. Наконец Аббас опустил руку и снова посмотрел на меня. У меня в голове зазвучал сигнал тревоги.

— Иди туда, к двери. Подальше от картин, — приказал он.

Если я послушаюсь, то лишусь последнего шанса остаться в живых. Я в ужасе застыла на месте.

— Что ты собираешься делать? Второе убийство не сойдет тебе с рук, — сказала я.

— Правда?

«Думай, думай».

— Если ты убьешь меня, как ты это объяснишь полиции? — в отчаянии выкрикнула я.

Он еще немного помолчал. В голове у него явно складывался план.

— После похорон мы с тобой повстречались на парковке и поговорили. Ты знала, что я сюда приеду. Ты поехала за мной, хотя я тебя не приглашал, и предложила мне купить блокнот, который украла у Хью. — Он кивнул на скетчбук с принцессой Леей, так и оставшийся лежать на столе посреди студии. — Я отказался. Сказал, что сообщу об этом в полицию. — Он покачал головой и поцокал языком. — Ты очень рассердилась, очень. Ты буквально сошла с ума, моя дорогая. Ты заявила, что убила Хью и Хелен, и кричала, что убьешь и меня тоже. Потом ты достала нож и напала на меня. — Он взмахнул пистолетом. — Мне пришлось защищаться.

Думай. Думай. Думай!

— Ну, иди, — приказал он, качнув пистолетом.

— Но ведь из этого пистолета ты уже убил Хью и Хелен, — сказала я, покрепче обхватив пальцами баллончик. — Полицейские сравнят пули и все поймут.

Аббас улыбнулся.

— Тот пистолет давно лежит на дне Гудзона. А на этот у меня есть разрешение. Да и калибр не тот.

Он остановился и подобрал блокнот с ниндзя.

— Благодарю тебя за находку, — сказал он. — Я ее сожгу.

Я перестала дышать. Кровь грохотала в ушах. Все вокруг стало медленным, и только мысли неслись на бешеной скорости: если я не попытаюсь бежать, он меня застрелит. Мне нечего терять. Мой ход.

Пригнувшись, как полузащитник в американском футболе, я бросилась на Аббаса и ударила его головой в живот — он только крякнул. Оглушительно хлопнул выстрел, и мои ноздри заполнил острый запах гари. Я взметнула руку и нажала на кнопку баллончика с лаком, целя врагу в глаза. Аббас взвыл. Я нажала еще раз. Он заорал и выстрелил во второй раз. Послышался звон стекла, и пистолет упал на пол. Рядом упал блокнот. Аббас с криком раздирал ногтями глазницы.

— Чертова сука! Убью!

Я нажала на кнопку в третий раз.

— Черт! — заорал он. — Черт!

Я отбросила баллончик, подхватила с пола блокнот с черепашками, вскочила на ноги и вихрем понеслась к выходу.

Студия осталась позади. Я выбежала в стылые сумерки, и, по колено увязая в сугробах, понеслась сквозь пелену падающего снега. Пальто распахнулось. Ледяной воздух жег щеки и легкие, но ноги и руки работали как поршни. На бегу я оглянулась и увидела на пороге студии темную тень Аббаса.

Снег таял на блокноте с черепашками. Я засунула добычу за пояс джинсов, чтобы уберечь, и только тут поняла — черт! Блокнот с принцессой Леей так и остался на столе у Хью. Но возвращаться нельзя.

Тяжело дыша, не замедляя шага, я попыталась запахнуть пальто и застегнуть пуговицы. С каждой минутой небо становилось все темнее. Надо найти охотничью тропу, пока еще можно хоть что-то разглядеть. Пригнуться. «Не останавливайся. Держись ближе к травяной стене, чтобы Аббас тебя не увидел». Трава у кромки воды была скользкой и замедляла мое продвижение. Джинсы промокли до колен, пальцы ног заледенели. Где же засидка? Я пыталась оглядеться, но тщетно — пелена летящего снега покрывала все вокруг. Я едва видела на шаг вперед. Может, я прошла мимо? Тут моя нога ударилась обо что-то твердое, и большой палец взорвался болью.

— Черт!

Я полетела на землю и упала у самой кромки воды, больно ударившись правым плечом. Ледяная вода почти мгновенно проникла под пальто. Я перекатилась на спину, чтобы уберечь блокнот, и тут же ощутила боль в ноге, такую острую, что сразу стало ясно: далеко я не убегу. Но оставаться на месте нельзя; я должна бежать. Я сумела встать на четвереньки и попыталась подняться. Раздался громкий хлопок, и над головой просвистела пуля. Я зарылась носом в ледяную жижу. Еще хлопок. Еще. Я скорчилась как эмбрион и зажала уши руками.

— Я знаю, что ты там! — прокричал Аббас.

Оставаться на месте было нельзя. Я снова перекатилась на живот и по-пластунски заползла за массивный ком водорослей в снегу. В зарослях тростника был небольшой разрыв; сквозь него я увидела Аббаса, который брел по снегу в нескольких метрах от меня. Бежать было некуда, разве только в воду. Идти я не могу, а вот плыть, пожалуй, сумею. Сброшу пальто, нырну поглубже и буду надеяться, что пули кончатся у Аббаса прежде, чем я задохнусь.

«Ребята из клуба «Полярные медведи» купаются каждую зиму. И живы-здоровы. Ты справишься, ребенок».

«Папа, это ты?»

Отталкиваясь локтями, я поползла назад, в грязь, но снова замерла. Блокнот с ниндзя. Блокноту в воде конец. Даже если холод и пуля пощадят меня, без этих набросков я ни за что не докажу, что убил Аббас и что у него был мотив. А вот Аббас наверняка сочинит какую-нибудь подходящую сказку, и меня посадят. Тем более что у него остался мой блокнот. Аббас скажет, что я украла его у Хью, а потом решила продать.

«Послушай, ребенок, лучше вода, чем пуля. Не трать время зря. Плыви».

Я снова поползла назад, постанывая от натуги. Но моя нерешительность уже сыграла со мной дурную шутку.

— Отдай блокнот, — приказал Аббас.

Я подняла голову. Аббас стоял передо мной. Правый глаз у него закрылся и распух, как шар для гольфа, кожа горела после лака. Рот изогнулся в уродливой гримасе. Дуло пистолета смотрело прямо мне в лоб. Перед глазами у меня поплыли черные мушки. Я судорожно хватала ртом воздух.

— Достань и отдай мне. Медленно, — приказал он.

Я полезла в пальто и кое-как, дрожащими руками вытащила блокнот, однако отдать не отдала, а только прижала к груди. Теперь от небытия меня отделяли только черепашки-ниндзя.

— Я никому не скажу, что это ты убил Хью и Хелен, клянусь. Отпусти меня, — просипела я.

— Прости, дорогая. Это будет быстро. И не больно.

Все произошло очень быстро. Он потянулся за блокнотом, в тот же миг в воздухе послышался свист, за которым последовал глухой удар. Пистолет шлепнулся в грязь. Аббас издал глухой стон. На моих изумленных глазах он схватился за плечо, из которого торчала стальная стрела. Из раны фонтаном ударила алая кровь, мгновенно пропитав шерстяное пальто. Аббас завалился вбок, застонал, словно корова в родах, и упал. Он корчился на земле, зажимая рану, и его ужасный распухший глаз был обращен ко мне.

И тут я заорала.

Из белой пелены выскочил мужчина в камуфляже и с арбалетом в руках. На лице была написана тревога. Он подбежал и наклонился надо мной. Теплое облачко его дыхания коснулось моей щеки.

— Леди, вы целы?

Задыхаясь, не в силах говорить, я кивнула. Вилла моих расширенных глаз был прикован к Аббасу, который все скулил на окровавленном снегу.

— Мне больше ничего не оставалось, — торопливо, испуганно сказал охотник. — Я слышал, что он говорил. Он хотел вас убить.

Он сорвал с себя ремень, бросился к Аббасу и принялся перетягивать ему кровоточащую руку. Глядя на это, я снова обрела способность рассуждать. В ноге вновь проснулась ноющая боль, предплечья и голени застонали под укусами ледяной воды. А еще я ощутила невероятную благодарность к этому незнакомцу. Если бы он не был столь решителен, я бы погибла. А если бы даже и не погибла, то после выстрела в голову осталась бы овощем.

— Как вас зовут? — хрипло спросила я.

— Джейк, — оглянувшись, сказал он.

Он перетянул Аббасу кровоточащую руку и стал прикладывать к ране снег.

У меня перехватило горло.

— Меня зовут Нора, — сказала я и попыталась встать, но тут увидела перед собой в грязи дымящийся пистолет, отшатнулась и снова упала. — Спасибо, Джейк, — сказала я. — Вы спасли мне жизнь.

Аббас застонал. Джейк закончил возиться с ним и повернулся ко мне:

— Вы так замерзнете.

Он помог мне сесть и снял с меня пальто, набрякшее и тяжелое от солоноватой воды. Джинсы вниз от колена и ботинки промокли насквозь. Джейк сбросил с плеч камуфляжную куртку.

— Надевайте, — велел он.

Дрожа, я натянула сухую куртку, а блокнот с черепашками вновь сунула за пояс джинсов.

— Я позвоню девять-один-один и побуду с ним, пока не приедет скорая. — Джейк вытащил из кармана штанов телефон. — А вам надо согреться. Вон там есть утиная засидка — доберетесь?

— Где?

Я всмотрелась туда, куда показывал его палец, но увидела только снежную белизну.

— Погодите, — сказал Джейк, — сейчас.

Он потянулся куда-то мне за спину, расстегнул на куртке молнию и достал фальшфейер. Чиркнул спичкой, поджег запал и воткнул основание фальшфейера в землю. Вверх ударил фонтан оранжевых искр, и в дрожащем свете из темноты проступили очертания утиной засидки в нескольких метрах от нас. Снег окрасился в персиковые тона, и я захромала вперед, дрожа, не чувствуя под собой ног от холода, обессиленная до предела.

Откуда-то доносился вой сирен, перекликающиеся голоса, треск радиостанций. Я открыла глаза, но не сразу поняла, что происходит. Почему это вдруг я лежу, забившись в угол утиной засидки, прижав колени к животу, дрожа, пытаясь сберечь последние крохи тепла? Как я сюда попала? Что со мной? От холода мысли в голове текли медленно и вязко. Мне казалось, будто вокруг вода. Ледяная, обжигающая вода. Тяжелое-тяжелое тело опускалось на дно, а мысли медленно-медленно поднимались на поверхность. Я вспомнила, как сидела в заснеженном лесу у Пекод-Пойнт, как следила за Тобиасом, который вышел на кухню…

Вдруг дверь распахнулась и вбежал Мак с фельдшерским чемоданчиком. Чемоданчик плюхнулся на пол. Мак заорал:

— Нора!

За ним вбежал Эл в красной куртке службы скорой помощи и кепке с эмблемой Малой лиги. В руках у него был небольшой баллон с кислородом. Борясь с головокружением, я попыталась сесть.

— Не двигайся, — приказал Мак, нагибаясь и беря меня за запястье. — Рудински, термоодеяло, быстро!

— Есть, — ответил Эл.

По белым волосам Мака в гипнотическом ритме скакали красные и белые сполохи, проникавшие в засидку через отсутствующую стену. Мак отпустил мое запястье, обернул вокруг руки манжету тонометра и стал качать. Словно в трансе я смотрела, как Эл достает большой серебристый кусок фольги, взмахивает им, опускает на меня сверху, заворачивает. Потом он встал и выглянул — из-за стен домика доносились громкие голоса.

— Кажется, копы идут, Мак.

Я все еще боролась с оцепенением.

— Копы? — нервно повторила я.

Мак спустил воздух из груши. Манжета зашипела, Мак нахмурился.

— Дезориентация. Пульс замедленный, давление пониженное. Надо ее согреть, — сказал он и принялся умело растирать мои ноги под одеялом прямо через джинсы. Ноги были как колоды. Мак что-то пробурчал и покачал головой. — Куда ты полезла, Нора? Что тут произошло?

Я закрыла глаза и попыталась выхватить что-то из вихря картинок в памяти.

— Там были черепахи. А Хью — козел.

Мак перестал растирать мне ноги и нацепил мне под нос трубочку с кислородом. Я ощутила сладостное дуновение воздуха.

— Нужен подогретый физраствор, Эл. Пожарные еще не уехали?

Эл помотал головой.

— Попрошу их разогреть. По-моему, они как раз грузят пострадавшего.

Я распахнула глаза. Кислород разогнал туман в мозгу.

— Господи! — ахнулая, когда Эл пошел к двери. — Они увозят Аббаса! Не отпускайте его! — Я снова попыталась встать, но Мак твердой рукой нажал мне на плечо и не пустил. — Его надо арестовать! — закричала я.

— Тише, тише, Нора, успокойся. Я понял, ты его узнала. Это Аббас, агент Хью, верно? Он был у тебя на свадьбе.

— Да! Он убил Хью и Хелен!

— Погоди, час назад Грейс сказала, что вы считаете убийцей брата Хью.

— Мы ошиблись. Это Аббас. Не отпускайте его. Он сбежит из страны!

Я снова попыталась сесть, но Мак меня не пустил.

— Мне надо их остановить!

— Нет, Нора. Мы передадим полиции, пусть они сами разберутся. Тебе надо в больницу. Прямо сейчас. И о чем только думала Грейс! Помогла тебе обмануть полицейского, отпустила сюда одну…

— Только не сердись на нее, ладно?

Выражение его лица смягчилось. Он коснулся моего плеча.

— Я не сержусь. Я просто рад, что все обошлось.

Открылась дверь, в домик ввалился детектив Рош. Он отряхнул с квадратных плеч снег и потопал ногами.

— Мне нужна миз Глассер. На минуту.

— У нее гипотермия, детектив. — Мак нахмурился и встал прямо.

— Это недолго, — отмахнулся Рош.

Мак неохотно отошел в сторону.

— Вы арестовали Аббаса Масута? — тут же спросила я.

Рош сел на деревянную скамью и уставился на меня. Отряхнув снег с коричневых твидовых брюк, он подышал на замерзшие руки.

— Нет.

— Так арестуйте! Он убил Хью и Хелен!

— А у вас есть право хранить молчание. Все, что вы скажете, может быть использовано против вас в суде.

— Нет! — закричала я. — Вы все не так поняли!

— Что? — закричал Мак. — Вы с ума сошли!

Рош смерил его тяжелым взглядом.

— Вы ошибаетесь, детектив. Арестуйте Аббаса, — взмолилась я. — Он их убил.

— У вас есть право на адвоката. Если вы не можете нанять адвоката, вам будет предоставлен государственный защитник.

— Он пытался меня убить.

— А мистер Масут утверждает обратное. Он заявил, что вы явились в студию, чтобы продать ему ценные наброски, украденные у бывшего мужа. Когда он отказался от сделки, вы напали на него с ножом. Вы заявили, что убили Уокеров и его тоже убьете.

— Он лжет.

— Защищаясь, он в вас выстрелил. Вы убежали. Он погнался за вами. Вы упали и поранили ногу. Он нашел вас, но ничего не успел сделать, потому что охотник неправильно истолковал увиденное и выстрелил ему в руку.

— Он лжет, клянусь! Спросите охотника. Джейка.

— Мы обязательно его допросим. — Рош помолчал. — А вы неплохо умеете обманывать людей. Ловко вы провели сержанта Кроули.

Я сунула руку под одеяло, но не успела я дотянуться до блокнота, как Рош выхватил пистолет:

— Не двигайтесь.

— Черт, — сказал Мак.

— Я просто хону достать блокнот.

— Только очень медленно.

Я медленно вытянула истрепанный блокнот:

— Вот что хотел отобрать у меня Аббас. Поэтому он пытался меня убить. Здесь его мотив.

Рош принял блокнот и недоумевающе уставился на обложку.

— Здесь наброски, из которых видно, что Аббас знал, что Хью хочет отказаться от его услуг. Аббас потерял бы на этом миллионы, — сказала я. — Это был бы конец его карьеры. Если хотите, я могу объяснить подробнее.

— Вам с мистером Масутом еще много предстоит объяснить, — сказал Рош, вставая. — Когда вы придете в себя, я допрошу вас обоих.

— Нет! — вскричал Мак, не в силах сдержаться.

— Хью и Хелен убил Аббас Масут, — в отчаянии повторила я.

— Поживем — увидим.

Ну, по крайней мере, Рош не выпустит Аббаса, подумала я, но мне по-прежнему было страшно.

— Мак, позвони, пожалуйста, Дугласу Губбинсу. Скажи ему, что меня арестовали.

Свет прожекторов отражался от снега, заливая окрестности слепящим белым сиянием. Мак и Эл вынесли меня из засидки. На месте преступления работали полицейские — проваливаясь в снег в своих бумажных бахилах, натянув пластиковые перчатки, они измеряли углы и траектории, расстояния и размеры следов. Они брали образцы ДНК и образцы крови. Стрелу Джейка и пистолет Аббаса посыпали специальным порошком, выявляющим отпечатки пальцев. Лаборатория подтвердит, что из пистолета стреляли несколько раз подряд, уже у самого залива — улика, которая (как я надеялась) укажет на то, что Аббас хотел убить меня, чтобы сохранить свою тайну.

Шесть главных вопросов у полицейских те же, что и у журналистов, — кто, что, когда, где, почему и как. В распоряжении полиции имеется множество научных методов, которые помогают собрать данные и сконструировать для прокурора такое обвинение, от которого виновному не отвертеться. На один только вопрос не может ответить вся их наука, и вопрос этот — почему. Мне очень хотелось верить, что записная книжка с черепашками на обложке даст на него ответ.

По дороге Мак включил радио и связался с больницей. Голос его был слышен даже в салоне «скорой помощи».

— Есть пациент. Женщина, сорок один год, белая. Возможно, гипотермия.

Он диктовал мои данные, а мы тем временем катили по темной дороге, и снег хрустел под колесами, а за нами неотрывно ехал полицейский автомобиль. Мне поставили капельницу, и в левую руку потихоньку вливался теплый физраствор. Правая рука была прикована к поручню каталки. Тугой металлический браслет неприятно сдавливал кожу, и я недовольно шевелила рукой, отчего цепочка наручников стучала о поручень.

Эл коротко обернулся на стук, но в глаза мне не смотрел. Он пристроил свое громоздкое тело на краю скамьи у самой двери и молча заполнял прикрепленные к планшетке бумаги. Опустив взгляд, он вернулся к своей работе. Ему явно было не по себе оттого, что мы остались наедине. Я решила сломать лед:

— Разве Стоукс с вами больше не ездит?

— Он в больнице.

— Заболел?

— Нет, у них с ребенком неладно.

— О нет, — простонала я.

— Да нет, уже все хорошо. Ребенок в безопасности. Мать и ребенок чувствуют себя хорошо.

Машина угодила колесом в яму, и Эл снова поднял глаза. На этот раз наши взгляды встретились. Я уже знала, что значит такой взгляд. Вина. Он торопливо отвел глаза и снова погрузился в работу.

— Прости, Эл. Я не хотела никому делать больно.

— Тебе не за что извиняться, — сказал он, не отрываясь от бумаг. — Это же не ты всадила стрелу в того парня. И Уокеров ты не убивала. Я готов об заклад побиться, что это не ты.

— Спасибо. Но я не об этом, а о «Советах для жизни». Я не хотела делать тебе больно.

Рука Эла замерла.

— Я понимаю, почему ты зол как черт. Ты решил, что я насмехаюсь над тобой. Но это не так, честное слово. Я не хотела делать тебе больно. Прости.

Эл натянул пониже свою кепку и снова уставился в бумаги.

— Эл.

Прошло несколько секунд. Он вздохнул.

— Я никогда в жизни столько не работал, а все равно едва свожу концы с концами, — горько произнес он. — Расходы растут и растут, хоть ты плачь. А у меня еще двое на подходе, им в колледж надо… Не продохнуть уже от счетов. Одна дебильная работка за другой, ношусь туда-сюда, чтоб хоть сколько-то заработать. Времени вечно не хватает. Шинейд и девочек не вижу целыми днями. Ну я и пошел вразнос. Взбесился, в общем. Жуть как взбесился.

Он покачал головой и вновь замкнулся в себе.

— Я не хотела тебя оскорблять. Ты надежный человек. Я тебя очень уважаю.

— Да ну?

— Ты заботишься о семье и о благе общества. Вот смотри, ты работаешь на износ, а все равно пошел в волонтеры. Учишь детей. Спасаешь жизни. Прости меня, пожалуйста.

Он умолк. Потом снял кепку и уставился на ее макушку. Наконец он провел рукой по коротко остриженным волосам, натянул кепку обратно и поднял голову.

— Это все скоро кончится, и ты снова будешь работать в газете, — сказал он. — Сделаешь для меня одну вещь?

При мысли о том, что Эл уверен в благополучном исходе дела, у меня на сердце потеплело.

— Какую?

— Если будешь и дальше вести колонку, пиши что-нибудь смешное.

— Постараюсь! — Я с облегчением улыбнулась.

Рация Эла затрещала, и из нее донесся голос Мака:

— Звонит Бен Викштейн. Просит сообщить Норе, что он выехал в больницу. Спроси, она хочет ему что-нибудь передать?

Я отрицательно покачала головой.

Я была рада возвращению Бена. Мне многое надо было ему сказать. Но — с глазу на глаз.

— С ней все в порядке, Мак, — сказал в микрофон Эл, выключил рацию и с любопытством уставился на меня: — Так вы с Беном… ну?..